Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 34)

– Едет, едет! – замахал шут обеими руками, надрываясь от смеха. – Приглашала меня завтра проводить ее на железную дорогу. Соберу целую компанию и поедем на этот шпектакль.

– Однако пора и честь знать, – сказал тихо Троекуров Сашеньке, взяв свою папаху и пожимая ее руку долгим и нежным пожатием. – Завтра… – начал и не кончил он и с договорившею остальное улыбкой повел на нее прощальным взглядом.

За ним поднялись и Мохов, и Овцын.

– Прощайте, Борис Васильевич, очень вам благодарна, – запела Марья Яковлевна, – надеюсь, до свидания… до скорого?..

– Завтра… Я сказал Александре Павловне… – тихо и значительно промолвил он, низко склоняя голову над протянутою ему рукой ее.

– Да?.. – краска радости покрыло все ее лицо. – Так до свидания, Борис Васильевич, желаю вам приятного сна!.. Прощайте, батюшка, и вам того же! – беспощадно засмеялась она тут же, кивая раскланивавшемуся пред ней бедному Мохову (о несчастной любви его к ее дочери она знала еще прежде, чем об этом догадалась сама девушка), наслаждаясь в душе его беспомощным и убитым видом. «Страдай, голубчик мой, страдай; не тебе, голышу, чета – нашла я ей партию!» – проносилось в ее голове.

Овцын вышел за прочими в переднюю, добыл книгу из кармана своей шинели и, вернувшись в комнату, передал ее княжне Кире.

– Это что еще? – спросила, увидав, Марья Яковлевна.

– Полярная Звезда Герцена, лондонское издание, – ответила девушка, глядя ей в глаза, как будто хотела нарочно вызвать какое-нибудь замечание.

– Это запрещенное-то? – заметила ей действительно тетка.

– Запрещенное! – кивнула утвердительно Кира.

– Охота ведь смертная!.. И где это ты достаешь все? – обратилась Марья Яковлевна уже к племяннику.

– Мое дело! – грубо ответил он.

– Ну и отправляйся с ним… Довольно потешился, мы спать хотим.

Иринарх вышел, ни с кем не простившись.

– Ну что, довольна? – тихо и нежно улыбаясь, спросила Марья Яковлевна подошедшую к ней дочь, между тем так Кира, спиной к ним и уложив принесенную ей Овцыным книгу на крышку фортепиано, жадно погружалась в нее глазами, – довольно наговорилась?.. Что же он говорил тебе, Сашенька? – спросила она, помолчав, глядя на нее и видимо любуясь ею.

Губы Сашеньки задрожали. Она приподняла ресницы, опустила их опять, прижалась вдруг головкой к плечу матери и прошептала чуть слышно:

– Он будет к вам завтра, maman… вы знаете зачем…

Марья Яковлевна взяла эту упавшую на ее плечо головку обеими руками, тихо приподняла ее и приникла долгим поцелуем к горячему лбу дочери; две крупные слезы выкатились из ее глаз:

– Суженого конем не объедешь, истинно, вижу это, – прошептала она, – сама знаешь, не помышляла, не желала, – a Бог лучше знает; видишь, как устроилось!.. Ну, и да будет милость Его и благословение над тобою!.. A мне что же, – уже блаженно смеялась наша барыня, – мне только на вас смотреть да радоваться, надеюсь, останется…

XV

Oui c’est demain, oui c’est demain

Que l’on nous marie¹…

Спальни обеих кузин расположены были в двух смежных, довольно просторных, но низких комнатах, на антресолях барского дома Марьи Яковлевны, весь бельэтаж которого, за исключением собственной ее спальни и туалетной, состоял, по обычаю, из одних приемных покоев. Кроме дверей, выходивших в тот же длинный и узкий коридор, упомянутые «опочивальни барышень», как назывались они в доме, не сообщались между собой: их разделяла сплошная, хотя тонкая перегородка, обтянутая с обеих сторон одними и теми же голубенькими обоями, с того же цвета ситцевыми занавесами и обивкой мебели в обеих комнатах (так было устроено нарочно Марьей Яковлевной в пору ее первого, мечтательного чувства и никогда еще в ту пору невиданной ею племяннице, когда после смерти князя Никиты Кубенского вызывала она ее жить к себе на положении «второй дочери»). С комнатой же Сашеньки соединялась внутренней дверью комната ее няни, Глафиры Савельевны, болезненной и довольно ворчливой старушки, которую Александра Павловна тем не менее очень любила, не умея и заснуть иначе, как если эта старушка-ворчунья «затычет ей одеяльце» под ноги и перекрестит ее большим крестом, со лба к «душке» и к оконечности плеч, на сон грядущий. За спальной княжны находилась узенькая в одно окно каморка, служившая помещением ее горничной, рябой Агафьи, которую она не любила и, кроме самых необходимых приказаний, не удостоивала ни словом разговора.

Простившись с Марьей Яковлевной, кузины отправились одновременно к себе.

– Кира, – молвила, подымаясь за нею по лестнице, Сашенька, – какую еще глупость сказала тебе эта княгиня Шастунова, за которую ты так ей ответила? Я не поняла хорошенько.

– Я очень жалею теперь, что даже дала себе этот труд! – сказала нехотя княжна. – Таким существам не отвечают. Она хотела меня уколоть тем, что я бедная и что никакой parti convenable не захочет меня в жены.

– Ах, comme elle est bête²! – воскликнула с негодованием Александра Павловна. – Разве непременно из-за богатства женятся?.. Разве я богата, например? – невольно вырвалось у нее к этому.

– A все-таки нашла le parti convenable demandé³? – с холодною усмешкой договорила ее мысль Кира, оборачиваясь к ней с площадки перед коридором, до которой дошла она тем временем.

Сашенька быстро поднялась к ней в свою очередь, обняла ее за талию и прошептала ей на ухо прерывающимся от волнения голосом:

– Завтра, Кира… завтра… все решится!..

– Поздравляю! – уронила та с высоты губ… И насмешливая улыбка скользнула по ним. – Как люди иногда умирают вовремя! – домолвила она.

Сашенька испуганно шевельнула бровями:

– Какие люди, кто умирает?

– A эти, как их? Остроженко père et fils⁴… До этого счастливого события твоя мать не хотела и слышать…

Александра Павловна замахала руками:

– Ну, что об этом говорить, Кира! Ты знаешь, мне это все равно – я его полюбила, когда он был разорен, и пошла бы за него и тогда…

– Ну, прощай! – перебила ее княжна и двинулась с места.

Кузина удержала ее за руку:

– Кира, милая, – и она робко и жадно глянула ей в лицо, – я хотела тебя спросить, скажи, как ты его находишь?

– A тебе мало своего, нужно еще мое мнение?..

И слегка раздувшиеся ноздри Киры словно договорили: я бы не спрашивала ни у кого!..

– Comme il est bien, n’est-ce-pas⁵?..

Счастливой Сашеньке так хотелось на это отклика в эту минуту.

– Д-да… пожил много! – протянула, не отвечая прямо на вопрос и каким-то странным тоном княжна.

– Что это значит?..

– Нет, так… отец мой покойный говорил бывало… про иных, – объяснила она рассеянно и неопределенно. – A тебе Мохова не жаль? – спросила она неожиданно, с обычною ей короткою усмешкой.

– Ах, Кира, что это! – воскликнула, вся вспыхнув даже, Александра Павловна.

– Напрасно! Этот любил бы тебя, кажется, совсем по-твоему. Ведь ты идеалистка…

– A разве… И к чему это я тебя все спрашиваю! – прервала себя досадливо Сашенька. – Ты уж всегда такая!..

– Какая это?

– Недобрая… Сама никого не любишь и… Но Бог с тобой, я не сержусь.

Она в мгновенном порыве закинула ей руку за шею и поцеловала в щеку:

– Je suis si heureuse⁶! – прошептала она. – Прощай, спи хорошо!..

– Прощай!..

Они разошлись по своим комнатам.

Едва вошла к себе Александра Павловна, как из комнаты ее няни выглянуло маленькое, отцветшее лицо Лизаветы Ивановны.

– A я вас все поджидала, сокровище мое, – выговорила она, идя навстречу девушке, и, захватив обе ее руки в свои, принялась целовать их.

– Что это вы, Лизавета Ивановна! – воскликнула та, краснея и отымая их у нее. – Поцелуемся и так!

Она обняла ее.

– Давно не видала вас, голубушка моя, так с радости! Очень уж я вас люблю всегда за смирение ваше и тихость… По закону, ангел мой, по Христову, так и надо! A то, сами знаете, в мире нынче злоба одна!..

– Ах, не говорите, милая! На свете так хорошо, и все мне кажутся такими добрыми, такими… Вы знаете, – и голос Сашеньки так и замер от пронимавшего ее блаженного волнения, – ведь кончено все, завтра…

– Насчет это чего «завтра»? – недоумело спросила Лизавета Ивановна. – Невдомек мне…

– Ах, Боже мой, да ведь вы были у Троицы, a мы в Петербург ездили, a за это время…

И Сашенька в спешных, прерывавшихся словах передала ей о нежданном происшествии, сделавшем возможным то, о чем давно знала Лизавета Ивановна, о чем они вдвоем в продолжение двух лет переговаривались с тихими слезами в этой самой спальне, в эти поздние часы пред сном, и об осуществлении чего маленькая особа, не говоря своей приятельнице, еженедельно ставила свечи пред иконами Спасителя и Божией Матери Иверской.