Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 47)

– И мне тоже, monseigneur, я очень рад вас видеть, – молвил князь Иоанн, вставая и пожимая протянутую его руку.

– Si vous vouliez faire un tour avec moi²⁶, – сказал тот, – мне многое хотелось бы вам сказать.

– С удовольствием…

Они взялись под руку.

– Я сейчас вернусь, – шепнул, проходя мимо Троекурова, князь Иоанн.

– ^27-Il duca di Madrid, don Carlos[42], – промолвил вполголоса Вермичелла, указывая кивком на удалявшегося с князем Иоанном смуглого красавца, – oun (un) bien bel uomme (homme)^-27!

Красавца, впрочем, почти все присутствовавшие уже знали в лицо, встречая каждый вечер под аркадами.

– Да, хорош! – сказала как бы снисходительно г-жа Сусальцева.

– Зверски хорош! – вскликнула графиня Драхенберг и чуть-чуть вздрогнула, вспомнив внезапно о своем «тигре».

– ^28-C’est le représentant des deux plus grands principes de la terre, – громко и внушительно произнес граф Тхоржинский, – la religion et la légitimité^-28.

– Un mauvais représentant²⁹! – заметил на это, усмехнувшись, маркиз Каподимонте.

– Это потому, что он зверь, un fauve³⁰, как говорит ma cousine Drachenberg? – напустился на него вдруг князь Пужбольский. – А я говорю, что таких надо ценить в наше дряблое время… А, Троекуров, правда? – повернул он опять на русский язык. – Я только и мечтаю видеть таких des fauves у нас во власти!

И, не ожидая ответа, продолжал, кипятясь все сильнее:

– Власть… власть, опирающаяся на… на население, – поймал он как бы на лету слово, – в восемьдесят, – теперь даже, может быть, во сто миллионов людей, со всеми способами, орудиями в руках, – и дозволять убить своих ^31-fonctionnaires en plein jour, давать преступникам скрыться, не уметь справиться avec une horde de chenapans^-31, с какими-то… козлами, которые смеют думать, что они могут (он опять не находил слова)… могут пободать ее своими скверными рогами!..

Графиня Сусальцева, сам Троекуров не могли не расхохотаться комизму этих слов и произношения, в соединении с тем гневным тоном, которым произносились они.

– Э, все равно! – весь покраснев, вскликнул Пужбольский, махая рукой. – Вы все хорошо понимаете, что я хотел говорить!

– Виноват, я не понял, – выдвигаясь из-за стула графини Драхенберг, промолвил «эмигрант», необычайно спокойным, видимо рассчитанным на эффект тоном.

Все действительно обернулись на него взглядом.

– Что вы не понимали, что? – яростно взвизгнул Пужбольский.

– Вы сейчас сказали, что власть, опирающаяся на столько-то миллионов народа и имеющая в руках все средства делать все, что ей вздумается, не может справиться с какими-то несколькими «козлами», – вы так, кажется, выразились? – которые бодаются вместо того, чтобы послушно плясать по дудке ее пастухов…

– Ну да, я сказывал… Я это сказал, – поправился пламенный князь.

– Но «справиться-то» с «козлами» все же эта власть желает, надобно полагать? – вопросительно промолвил Поспелов.

– Ну, для чего вы это спрашиваете, что хотите вы доказывать? – горячился тот. – Résumez³²!..

– Если же она с ними не справляется, – продолжал невозмутимо молодой человек, – значит не может справиться.

– Как не может!.. Власть в России не может!.. Почему не может? – разъяренно лопотал Пужбольский.

– Потому что органическая, существенная сила, которая могла бы пользоваться успешно теми материальными «орудиями», как вы говорите, что действительно находятся еще в руках этой власти, отошла уже, по-видимому, от нее, – объяснил Поспелов, стараясь выражаться тем «приличнее», чем несдержаннее были диалектические приемы его возражателя, и угадывая каким-то инстинктом сочувствие к своим словам, сказывавшееся на лице сидевшей к нему спиной графини Драхенберг, – потому что сама она чувствует себя несостоятельною со всех сторон.

– Милостивый государь, – крикнул князь, судорожно вскинув голову, отчего шляпа очутилась у него опять на затылке, – я вас не знаю и… («и знать не хочу», чуть не соскочило у него с языка), вижу только, что вы принад… изволите принадлежать, – иронически поправился он, – к так называемым «новым людям», которые не хотят знать ни истории, ни духа народности… и я с вами дальше дискютировать отказываюсь. Я вам только могу сказывать, что вся Россия…

– Россия, – ухватываясь за это слово, не дал ему договорить эмигрант, и губы его сложились в язвительную улыбку, – которую за всю кровь ее народа, пролитую на Балканах, наградили Берлинским трактатом…

Пужбольского точно кто внезапно ведром холодной воды окатил. Он разом смолк, передернул еще раз свою шляпу с затылка на глаза и раскинул руками:

– Против этого я ничего не могу сказать!..

Графиня Драхенберг быстро обернулась со стулом своим прямо к молодому человеку, аплодируя ему кончиками пальцев:

– Браво, monsieur Поспелов, разбит Пужбольский, совсем разбит!..

Маркиз Каподимонте, болезненно следивший все время за выражением ее лица, весь побледнел теперь и, обращаясь к Вермичелле:

– Caro mio³³, – прошептал он ему скороговоркой по-итальянски, – пойдемте прогуляться: вы видите, что у них пошли тут какие-то свои домашние разговоры.

Вермичелла растерянно и послушно поднялся за ним с места…

– Маркиз, дайте мне руку, – вставая в свою очередь, сказала г-жа Сусальцева (злой огонь пробегал в ее аквамариновых глазах), – я пройтись хочу.

Муж ее, покусывая стриженые усы свои, угрюмо повел взглядом вослед уходившим и тотчас же отвернулся. Он остался «слушать».

– Позвольте однако, – заговорил как рыба молчавший до сих пор барон Кеммерер; заговорил, словно камни ворочал, ни на кого не глядя, a прищурившись правым глазом на кончик ботинки, вскинутой им опять на колено ноги своей, как будто искал в ней мотивов для своей аргументации, – эти жалобы на Берлинский трактат… которые мне не раз уже приходилось слышать… и читать в патриотической… московской, разумеется, печати, – подчеркнул он ироническим тоном, – мне кажутся не совсем основательными… Не мог же в самом деле ареопаг Европы, собравшийся в Берлине, пропустить… ^34-une chose aussi absurde, entre nous, – договорил дипломат, окинув беглым взглядом внимавших ему и сообразив, что «можно говорить», так как оставалась одна «русская семья», – aussi absurde que le traité de San-Stefano^-34!..

– Да какое нам дело до Европы, до вашего «ареопага»! На что нам было в Берлин идти! – завопил на это еще бешенее прежнего князь Пужбольский. – Тут не какие-то ваши политические комбинации… тут шел вопрос о вековой задаче России… В Константинополе, под звон колоколов святой Софии должны мы были решать его…

Барон Кеммерер, лениво усмехаясь, качнул головой с пренебрежительным видом человека, посвященного в высшие тайны, которому приходится объяснять азбуку малолетним:

– Надо было avant tout³⁵ войти туда, – уронил он словно с высоты башни.

– Pardieu³⁶! – вздернул только плечами Пужбольский.

– И как же это без пушек, без обоза, чуть не без сапог, с Австрией на фланге и английским флотом в Галлиполи?

Пужбольский ударил всею ладонью по мрамору столика, стоявшего пред ним:

– И ничего, ничего бы не помешало!.. Я был там сам, слышал, глядел…^37-Des mirages, которые сейчас бы рассеивались, как только начальство поняло бы то, что понимал каждый маленький офицер, каждый солдат… русской душой своей понимал. Не обозы, не «сапоги» решают дело в таких случаях, a дух войска, дух страны, которая поставляет его под ружье!.. За всю ту кровь, – он кивнул на Поспелова, – «которая была пролита» на этой великодушной войне «за идею», мы должны, comprenez vous, должны были planter nos aigles, нашего двуглавого, sur les murs de Byzance и «ударить в колокол в Царьграде», как сказал admirablement pauvre feu^-37 Тютчев!..

Барон, сунув монокль свой под правую бровь, повел на горячившегося «оригинала» тоскливо скучающим взглядом: какая, мол, обуза объясняться с профанами!

– И к чему ж бы это повело? – спросил он сквозь зубы, ожидая какого-нибудь нового «нелепого ответа, quelque réponse saugrenue»³⁸, как выражался он мысленно.

Генерал Троекуров, безмолвно, с нервно помаргивавшими глазами прислушивавшийся все время как бы рассеянно к этим спорам, поднялся в эту минуту со стула, собираясь идти навстречу завиденной им издали целой группе дам, переходившей площадь со стороны Новых Прокураторий, – и, предупреждая чаемый дипломатом ответ Пужбольского:

– Прежде всего, – сказал он, приостанавливаясь на ходу на миг, – к тому бы «повело», что не было бы поводов к тем выводам, которые мы имели случай слышать сейчас в разговоре (глаза его медлительно скользнули по лицу поднявшего голову слушать его эмигранта), ни к тем фактам, состоящим с ними в ближайшем родстве, образчик которых вы могли видеть в сегодняшней телеграмме из Петербурга.

И он прошел мимо.

– ^39-Oui, ils sont jolis les факты: оправдание Верочки et le reste^-39! – крикнул ему вслед одобрительным возгласом Пужбольский… Он повел кругом себя торжествующим взглядом. Сказанное Троекуровым, в его понятии, «резюмировало всю сущность прения и разрешало его»… И все, очевидно, говорил он себе, поняли это точно так же, как он, Пужбольский: барон, опустив голову, словно разжевывал новую и не легко дававшуюся пониманию его мысль; Сусальцев утвердительно покачивал головой; графиня Драхенберг недоумело вопрошала глазами молодого – «нового», как назвал его тот же Пужбольский, человека, которому она только что аплодировала; «новый человек» в свою очередь морщился и кусал губы, видимо чем-то недовольный… Один граф Тхоржинский, сидевший в полутени позади дипломата, как-то странно улыбался, показалось нашему князю…