Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 19)
– А вы бываете и точно «строги»? – спросила она, прищурясь и пристально воззрясь в него опять.
– Случается… С вами никогда не случится! – воскликнул он неожиданно, с сияющим от внезапного прилива счастия лицом.
– Я и не позволю, – медленно и холодно возразила она на это.
Пров Ефремович Сусальцев в свою очередь теперь пристально устремил на нее свои большие карие глаза. «Посмотрел бы я, как бы ты не позволила, кабы мне вздумалось!» – словно сверкнуло на мгновение в этих глазах. Но он как бы тут же устыдился своей мысли и несколько смущенно промолвил:
– Вы, кажется, о чем-то начали было, Антонина Дмитриевна?
– Да, я хотела… Вы будете очень рады?
– Чему-с? – изумился он.
– Повезти меня с собою в город… Ведь вам туда нужно?..
– Нужно, как же… насчет гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!..
Он схватил ее руку и жадно прильнул к ней губами.
– Да, к похоронам нужен траур, а у меня ничего черного нет… А главное, уехать хоть на несколько часов от всего этого, – примолвила она со внезапным выражением отвращения на лице, – я мертвых как ребенок боюсь… мне везде слышится будто запах трупа…
Она вздрогнула:
– Я заболею непременно, если это должно продолжаться более суток…
– К чему же тянуть, помилуйте; завтра в одиннадцатом часу свезем на кладбище.
– Загруднения могут быть, говорят: ведь он не своею смертью умер…
– Будьте покойны: затруднения – побоку; имелись в виду – и устранены. Такой случай вышел благоприятный. Ночевал я в городе, на фабрике… На самом выезде она у меня, как знаете… Встаю я всегда рано, a тут так случилось, что за счетами да перепиской и вовсе не ложился. Вышел на заре голову несколько освежить. Иду по шоссе, гляжу, в город тарантас едет. Знакомый господин, вижу, товарищ прокурора Тарах-Таращанский. «Откуда?» – спрашиваю. Он мне тут и объяснил про ваш здешний… камуфлет… Очень я, знаете, обеспокоился за вас и решил тотчас же сюда ехать; a между тем, в предвидении неприятностей, выспросил у него все, что и как, относительно вот этого самого обстоятельства, что «неестественною смертью», как вы говорите… Он, Тарах этот, барин, знаете, очень легонький, – уж такая, должно быть, у всех у них порода, у этих судейских теперешних, – с добродушным смехом ввернул говоривший, – зато с ним, спасибо, все легко и оборудовать. Человек в этом отношении самый, можно сказать, либеральный!.. Насчет исправника и говорить нечего: телячья голова из кавалеристов, порядков никаких не понимает, – ну-с, и крючков тоже от него никаких ожидать нельзя. Главная загвоздка тут – поп здешний, он же и благочинный по этой местности… Только с этим народом известно какой разговор!.. Имел я уже с ним таковой: расстались мы вполне довольные друг другом… На всякий случай надлежащее свидетельство можно еще будет попросить у доктора, у Николая Иваныча, лечившего покойного; он человек хороший, конечно, не откажет… Словом, – заключил Сусальцев, – ail right, как говорят Джон-Були; проводим усопшего до последнего жилища, как следует по закону христианскому, с честью и поминовением.
Но Антонина Дмитриевна не слушала его и преследовала свое в голове:
– Я бы часу лишнего не хотела провести здесь после похорон, – сказала она, – придумайте, как это сделать; вы человек практический.
Он глянул стремительно ей в лицо и покраснел опять по самые уши.
– Очень просто, – ответил он дрогнувшим голосом, – переезжайте в Сицкое.
– К вам? Одна? – вскликнула она, будто изумившись. – Потому что сестра Настя ни за что не согласится…
– A хотя бы одни!.. Церковь у меня тут же в доме, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить, испугавшись вдруг «неприличия», как подумалось ему, своего предложения, – когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете в этом самом Сицком жить…
Она, словно застыдившись вся, поспешно опустила глаза.
– Не мне, a вам назначить следует, – пролепетала она невинным голосом пятнадцатилетней девочки.
Пров Ефремович нежданно всем своим грузным телом рухнул ей в ноги:
– За это слово миллиона мало! – вскликнул он в неописуемом восторге. – Впервой решились вы наконец подарить меня им. А то было у нас все будто кончено, а решительного, последнего, – вот этого самого, – недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, – он безумно целовал ей колени, – так
– «Чрез три дня», – повторила Антонина все тою же невинною интонацией, – какой вы решительный!.. Я, впрочем, таких люблю! – усмехнулась она, и 1-рука новой Далилы как бы невольным порывом нежности пробежала по щетине волос Самсоновой головы-1, преклоненной пред нею. Алые губы ее коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно: – Хорошо, я согласна!..
Он вскинул голову вверх, ухватил ее за стан своею огромною рукой, привлек к себе и так и впился губами в ее губы.
Она оттолкнула его, вскрикнула от неожиданности и гнева:
– Мужик! – вырвалось у нее…
Но тотчас же, сдержавшись:
– Хоть бы позволения попросил сначала! – примолвила она мягко, с капризною ноткой в голосе, давая этим оброненному ею жесткому слову значение шутки.
Он между тем вскочил на ноги, ударил себя ладонью по широкой груди:
– Эх вы, кисейная барышня, мужики-то получше ваших бояр умеют любить!..
– Это я вижу, – сказала она, и Пров Ефремович мгновенно, как лед под лучами весеннего полудня, растаял и расплылся весь пред тою неотразимою улыбкой, с которою она теперь взглянула на него:
– Нет у меня противу вас ни воли, ни рассудка, вот что я вам скажу-с, – проговорил он страстно и досадливо, – в бечевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда уж я, кажись, на мягкую пряжу не похож! – рассмеялся он громко своему сравнению. – Так уж вы меня, барышня, поберегите сами немножко!
– A вот вы сядьте тут, против меня, – что это у вас за привычка вечно на ногах торчать, точно башня какая-то, затылок заболит глядеть на вас снизу! Садитесь и поговорим толком…
– Сел-с! – возгласил он с веселою покорностью, опускаясь на стул прямо против ее кресла и укладывая каждую из рук своих на каждое из своих колен.
Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:
– Вы вот сказали: «чрез три дня», и я согласилась. Но разве это можно?
– Почему не можно?
– Нужны формальности…
– Это точно, коли у кого в кармане грош. A если деньги, так всю эту формальность не то в три дня, в три часа обделать можно.
– Положим… Но мне, например, посаженые отец и мать нужны, шафер…
– Вопрос, действительно!..
Он качнул головой:
– Вы как желаете, чтобы пофорсистее было или попроще?
Она невольно поморщилась:
– Что это за выражение «пофорсистее», и для чего вы меня спрашиваете?
– За выражение извините, действительно
– Никаких Троекуровых и никакого
– Сам я так полагал… особенно ввиду того, что только что, вот скажут, отца похоронили… Хорошо-с, – перебил он себя, – в таком случае Николая Ивановича Фирсова, доктора, просите с супругой: люди подходящие, простые…
– Пожалуй, – молвила Антонина с легкой гримасой.
– Ail right! Ну-с, a теперь насчет шафера… Имеете кого в примете?
Словно какая-то змейка пробежала у нее в глазах; она прищурилась, прикусила губы и чуть-чуть повела головой:
– Есть.
– Кто таков?
– Юшков, Григорий Павлович; вы его знаете?
– Предводителя старика сын, земец наш? Знаю! Что же, малый отличный.
– Вы находите? – сказала она насмешливо.
– Чего ж не находить! Про него худа не слышно. Председателем в управу думаем его даже выбрать.
Антонина Дмитриевна закачала головой.
– Только он не пойдет, – сказала она.
– Куда это: в председатели управы?
– Нет, ко мне в шафера.