Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 18)
– А почем мне понять, барышня! Кабы вы приказывали, али что, а то, сами знаете, баба я темная, где мне рассудку занять… И ничего от эвтаго от самаго, что я сказала, вреда им не случилося, ей же ей, говорю… «Ступай, говорят, опять туда, а я спать хочу», – только всего и сказали они на этто…
В глубокой темноте вошли они в девичью.
– Тут на лежанке коробка со спичками была, – сказала девушка, – сыщи скорей!.. Шандал у
И с нетерпеливою тревогой, с нестерпимо бившимся сердцем вошла сама, не ожидая, в
Отзыва не последовало.
Она сдержала дыхание, судорожно насторожила ухо… «Па-па!» – крикнула уже она теперь…
– Мати Пресвятая Богородица, спаси нас! – визгнула в свою очередь на этот крик Мавра, роняя из рук коробку спичек, с которою пробиралась к барышне.
Она кинулась подымать их с полу… Но дрожавшие пальцы только бессильно тыкались о шероховатые половицы…
– Давай же, давай скорее огня! – задыхающимся голосом взывала к ней меж тем Настасья Дмитриевна.
Она чиркнула об пол попавшуюся ей наконец под руки спичку, поднялась с нею, приложила к светильне, которую протягивала ей барышня…
Девушка выбежала с загоревшеюся свечой за перегородку.
Первым делом кинулись ей в глаза блеснувшие от света чуть не под самыми ногами ее осколки стеклянного матового колпака лампы, каким-то непонятным в первую минуту образом свалившейся с довольно широкой деревянной колонки, на которую она была поставлена… Колонка эта, как уже было упомянуто нами, стояла в одном из передних углов комнаты, рядом с окном, выходившим в сад, и за самым креслом больного, помещавшимся у этого окна. Взгляд девушки устремился на угол спинки этого кресла, в котором так привыкла видеть она потонувший в глубине большой подушки тонкий профиль старика-отца… Угол был пуст теперь, подушка лежала на сидении, наполовину свесившаяся вниз, – a внизу, у ножки кресла…
– Папа! – крикнула она еще раз, бросаясь со свечой к тому, чему-то невообразимо страшному, что увидела она тут, упала на колени, низко наклоняясь лицом к полу, простирая руки вперед…
– Мавра, ножницы… нож… скорее… разрезать! – простонала она…
Баба метнулась к ней, наклонилась в свою очередь и отпрянула в невыразимом ужасе:
– Царица Небесная, покончили себя!.. Матушка-барышня, чтобы нам с
И, полоумная от объявшего ее страха, она выскочила из комнаты в коридор, голося:
– Кормилицы, родимые, спасите… со старым барином несчастие!..
Из буфетной в эту минуту выводили арестанта. Она прямо ринулась к нему:
– Сердечный ты наш, голубчик сизый, ведут тебя в темницу темную, за семь замков железныих, хоша бы дали тебе, младу вьюноше, напоследях с отцом родным проститися!..
– Чего ты причитаешь, старая, что там случилось? – перебил ее, быстро подходя, жандармский полковник.
– Не моя вина, батюшка, ваше сиятельство, видит Царица Небесная, не моя! – заголосила она в новом перепуге. – Сами они меня погнали…
– Кто погнал, куда? говори толком!
– Барин, генерал наш, сюда послали, когда палить тут стали, значит…
– Ну и что же?
– А пока я тут в колидоре стояла, они, остамшись одни…
– Ну?..
– И сказать не смогу, ба-атюшка… страшно!. – истерически зарыдала она. – Там… над ними… – барышня, Настасья Дмитриевна, убиваются…
Арестант, бледный как смерть, обернулся к штаб-офицеру; он сразу понял все:
– Слова ее значат, что отец мой лишил себя жизни, – неестественно резко зазвенел его голос, – я хочу взглянуть на него!..
– Извольте! – качнул головою тот.
– Еще не поздно, может быть, помочь можно, – вскликнул товарищ прокурора, двигаясь первый с места, – куда идти? ведите! – обратился он к Мавре. – Да огня давайте сюда побольше!..
– Quel drâ-ame, monsieur le substitut1! – вскидывая длинные руки свои вверх, трагически протянул, шагая за Таращанским, исправник Сливников; на нем лица не было, и губы его тряслись.
– Лазарев, ступай, можешь понадобиться! – отдал полугромко приказание полковник одному из жандармов.
Все быстро направились к «месту происшествия»…
Настасья Дмитриевна стояла на коленях, поддерживая приподнятую ею с полу бездыханную голову отца. Он был еще совсем тепел, но надежды у нее не оставалось: жизнь – это было для нее очевидно – безвозвратно покинула его… С первого же взгляда стали ясны для всех условия, при которых мог он осуществить свое гибельное намерение. На стороне окна, ближайшей к креслу, в котором он проводил ночи, вбит был в стену большой гвоздь, о который обматывался толстый снурок подъемной сторы, никогда не спускавшейся на этом окне (недужный, просыпавшийся обыкновенно с зарей, любил глядеть на первую игру лучей солнца, восходившего прямо против него, в вершинах и прогалинах сада). Двойной конец этого снурка спускался до высоты ручки кресла и на расстоянии вершка от нее. Старик, по всем признакам, притянул к себе этот конец, сложил его в петлю, всунул в нее голову, и рванулся всем телом со своего сидения вниз… От размаха откатившееся назад кресло ударилось в стоявшую за ним тумбу и свалило толчком стоявшую на ней лампу, a снурок так оттянуло книзу, что голова почти касалась пола… Когда, покинутая перепуганною Маврой Настасья Дмитриевна с тою сверхъестественною мускульною силой, которая является у самых слабых существ в минуты великих опасностей и безумного отчаяния, приподняв наполовину одною рукой рухнувшее наземь тело, вырвала другою из стены самый гвоздь, с которого спускался роковой снурок петли, и распустила ее, отец ее не подавал уже и признака жизни…
– Кончено! – проговорила она теперь с каким-то потрясающим спокойствием, почти бессознательно обводя взглядом толпу собравшихся вокруг нее пришлых, чуждых ей лиц.
Никто из них не нашелся ответить в первую минуту. Слишком сильно было впечатление, слишком поразительно это зрелище…
– Помогите… поднять, – проговорила она, осиливая себя.
Служивый-жандарм, которого звали Лазаревым, выступил вперед.
– Не трогай! – повелительно крикнул раздраженный голос.
И Владимир Буйносов, с перекошенным лицом, кусая губы и сверкая взглядом, протеснился к сестре:
– Держи крепче за затылок, – обрывисто выговорил он, подходя к мертвому и ухватывая сам его под колени.
Но бодрость изменила девушке – она пошатнулась…
Сливников, забывая свои «обиды», кинулся к ней:
– Permettez-moi de vous remplacer, mademoiselle2!..
Тело перенесли на диван.
Глубокое безмолвие стояло кругом. Никто, по-видимому, не знал, что ему делать далее…
Товарищ прокурора, как бы исполняя какую-то особую формальность, подошел к трупу со свечой в руке, освещая деревеневший уже лик и стеклянно-мутные, страшно выкатившиеся из-под век яблоки глаз…
– Глаза бы вы ему закрыли! – шепнул словно сердито арестанту пожилой штаб-офицер, морщась и оттягивая себе усы до боли.
Молодой человек, машинально повинуясь, наклонился над этим страшным лицом, протягивая к нему дрожавшую руку… Рука сестры предупредила его: она опустила веки мертвеца, прикрыла их ладонью и как бы замерла вся при этом.
Она очнулась чрез миг, взглянула на брата бесконечно-скорбным взглядом и в неудержимом порыве кинулась ему на грудь.
– Володя, – прошептала она с прорвавшимся рыданием, – не забывай, на чью совесть должно пасть это!
XII
Да как же же не любить-с, сами изволите рассудить: Алимпиада Самсоновна – барышня, каких в свете нет…
На другой день после переданного нами читателю, часу в одиннадцатом утра, у Антонины Дмитриевны в комнате ее, в мезонине, шел живой разговор со стоявшим пред нею рослым, чуть-чуть дородным, красивой наружности мужчиной лет тридцати двух, с небольшою русою бородкой; подстриженною щеткой, и огромными,
– И сделайте милость, – говорил он, – не беспокойтесь ни о чем. Все будет, можете поверить, сделано прилично и хорошо… Если сестрице вашей, Настасье Дмитриевне, уж непременно этого требуется, мы можем счесться с нею после… А теперь уж позвольте мне все это взять на себя… Почитаю, так сказать, своим долгом…
– Можете, – протянула она в ответ с легкою усмешкой…
Она полулежала в кресле с закинутыми за затылок руками и глядела на него в упор своими прекрасными
– Знаете что, Пров Ефрем… Нет, – перебила она себя, смеясь, – я никогда не привыкну к этому вашему имени!..
– Мудреное, действительно, – усмехнулся и он, но брови его слегка повело, – на латинском языке значит хороший человек… Такой я и есть, могу сказать поистине, – промолвил он уже совсем весело, – таким и здешний народ меня прозвал, – может, сами слышали: «строг, говорят, a справедлив»…