Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 84)

Он снова смотрит на меня, но в этот раз не решается спросить: «Вам не надоело?»

— Долгое время отец и слышать не желал о дочке. Он был из тех жалких мещан, которые вечно разглагольствуют о приличиях, меньше всего считаясь с ними. Но соседи без конца говорили, что ему должно быть стыдно оттого, что он прогнал из дома родную дочь, и он наконец снизошел — перетащил в мансарду ее вещички и разрешил ей там поселиться, но с условием, что она не станет его беспокоить чем бы то ни было, подразумевая под этим питание и деньги. А диплом у Лили не самый лучший, выбирать для себя работу она не могла, и тут, ей пригодилось то, что она умела стряпать. Устроилась на кухню при какой-то столовой.

— Сейчас она где-нибудь работает?

— Работает, все там же... С семи утра до двух.

— Выходит, она не совсем потерянный человек?

Боян глядит на меня озадаченно.

— В каком смысле?

— Известно, в каком...

— А, вы насчет морфия?.. Она им пользовалась не больше двух-трех раз, и то не от хорошей жизни.

— Ты так считаешь?

— Уверен. И в компании этой она только из-за меня. Чтобы припасти ампулы для моей матери, она колет себе витамин С. Лили до сих пор одна знала мою тайну...

— Значит, ты перед ней в долгу?

— Как же, конечно. Только чем я могу ей отплатить? Любовью? А что делать, если не можешь заставить себя любить? Как-то раз она пошутила: дескать, я приветлив, как некролог... «Тогда зачем же ты со мной?» — спрашиваю я, а она мне: «Так ведь бывают люди, которым нравится читать некрологи». Должен сказать, она и сама чем-то напоминает некролог. Она и я — во парочка, вы не находите? Два некролога, которые то и дело читают друг друга. Порой она чем-то нравится мне, я ее жалею.. Но Лили в жалости не нуждается, ей любовь нужна. Вцепилась в меня. С одной стороны мать, с другой Лили... Но я должен от нее избавиться! Вы понимаете, от матери никуда не денешься, она мне мать, и я не? хочу, чтобы ее смерть оставалась на моей совести, но от Лили я избавиться должен. Я просто задыхаюсь между этими двумя женщинами.

Тут он, прервав свой рассказ, спрашивает:

— Вы ведь ее видели?

— Кого именно?

— Лили.

— Один раз. И то мельком.

— И от одного раза может остаться какое-то впечатление. Есть мужчины, которым такие женщины нравятся. Но эта ее полнота, и белая кожа, и пухлые пальцы с ободранным маникюром, и постоянный кухонный запах.. Я понимаю, трудно помыться два раза в день на этом убогом чердаке, хоть она изо всех сил старается быть чистой и аккуратной, но кухонный запах неистребим, он пропитал ее насквозь. Да и чердак этот убогий со стопкой старых книг и кучей старых вещей нагоняет на меня тоску. И сама Лили, ее пристрастие к черному цвету, к вышедшим из моды любовным романам и к меланхолической музыке...

— Вкус, ничего не поделаешь, — бормочу я, лишь бы заполнить паузу.

— Но все это не так важно, — вдруг замечает Боян. — Она может купаться в одеколоне. Иметь ослепительный маникюр. Купить за тридцатку платье, пестрое, как цветущий сад. Ежедневно причесываться в парикмахерской. И даже спрятать свои здоровенные бедра. И все равно — я не стану ее любить. Потому что она вечно будет напоминать мне меня самого, напоминать о том, что связано со мной, с моим прошлым, с моей матерью, с этим аптечно-морфиевым миром, с моими срывами, со всем тем, что мне хочется забыть, преодолеть, вытравить из памяти, понимаете?

— Кажется, понимаю. Но не забывай, что ведь и Лили кто-то должен понять.

— Ну, пусть найдет себе такого. Ведь я же вам говорил, есть мужчины, которые на нее заглядываются. Пускай найдет себе подходящего и устроит свою жизнь. Так нет же — вбила себе в голову, что самая для нее надежная опора — человек вроде меня, который и сам еле держится на ногах. Или вы считаете, что я должен пожертвовать собой?

— Ничего я не считаю. И вообще, подобные вопросы каждый решает самостоятельно. Просто тебе нельзя забывать, что она несчастное существо, как ты сам выразился. Человек, которому никогда и ни в чем не везло.

— Так же как и мне.

— Верно, однако ты близок к тому, чтобы как-то выпутаться, я даже уверен, что ты выпутаешься. А вот ей именно сейчас, может, быть, труднее, чем когда-либо. Так что ты мог бы ее пощадить, насколько это возможно.

— Как?

— Вот, например, зачем вам непременно встречаться в «Софии», если ты видишь, что туда приходит Лили, смотрит на вас и злится?

— Она не злится. Она сходит с ума.

— Тем более вам надо выбрать другое место. Это целесообразно, если ты хочешь знать, и с профессионала ной точки зрения, так как не сегодня завтра между Анной и Лили может вспыхнуть ссора и обстановка осложнится.

— Ладно. Я постараюсь сменить ресторан. Хотя это не так просто, когда имеешь дело с такой капризной девчонкой, как Анна: «Я привыкла ходить в «Софию». Стану я считаться с этой твоей...»

— Понимаю, понимаю, но ты с этим справишься.

— Надеюсь. Ужасно неловко, что отнимаю у вас время этими историями.

— Они в какой-то мере неотделимы от самой операции. Не обойтись нам без дочки, если надо добраться до бумаг ее отца... Впрочем, как он тебе нравится, отец?

— Нравится. Серьезный, спокойный. А главное — совсем не интересуется нами. Когда мы с ним столкнулись в коридоре и Анне пришлось меня представить, он промямлил: «Мы как будто уже виделись...» А она: «Папа! Ты виделся с Павлом, а это Боян». А он: «Возможно, возможно, не спорю...» Кивнул и вышел. Я уверен, будь у Лили такой отец, она бы не стала меланхоличкой.

Мы обмениваемся еще несколькими словами делового порядка, и парень встает. Я провожаю его до двери, и лишь тогда меня осеняет:

— Чуть было не забыл. Ты вчера утром ничего не нашел в ящике?

— Да, действительно. Опять оставили морфий. Он здесь, при мне.

Боян неохотно вынимает два пакетика с ампулами, подает. Меня так и подмывает спросить: «Надеюсь, ты к ним не прикасался?» — но я молчу. И так ясно, что сейчас, как, вероятно, и в прошлый раз, он хоть какую-то часть отложил для матери.

— Что ты скажешь об этом Коко? — спрашивает Борислав.

— Услышишь имя «Коко» — и представляешь себе эдакого пай-мальчика... Что же касается поведения данного типа...

— По-моему, дело ясное, — резюмирует мой приятель, возвращая мне папку со сведениями и снимками.

— Ясно нам с тобой. А вот фактов — их пока что нет. Содержание папки и вправду скудно. На нескольких снимках Коко — либо в такси, либо возле него; на других запечатлены моменты его общения с разными клиентами, плюс к этому — лаконичная справка о его действиях, начиная с последней субботы. Моя авторучка подчеркивает следующие пункты:

«Условия прямого наблюдения на лестнице неблагоприятны. Наблюдение может дать результаты лишь при помощи установленных технических средств».

«В воскресенье утром в почтовом ящике Касабовой был оставлен материал, но в силу указанных причин не удалось установить, забрал ли его кто-нибудь. Возможно, это произошло в ночь с воскресенья на понедельник».

«В воскресенье у Косты Штерева (Коко) был выходной, и в течение всего дня, равно как и ночью, он был дома».

«В понедельник Штерев заступил на работу в шесть утра — стоянка такси на Русском бульваре. В отдельных справках указано точное время, когда он брал пассажиров, куда следовал, а также отмечены маршруты отдельных рейсов, места назначения и имена опознанных пассажиров».

Словом, подробные, добросовестно собранные сведения, не имеющие, однако, практической пользы, за исключением одного-единственного пассажира, где моя авторучка поработала более основательно: «В 10.35 Штерев останавливается на бульваре Стамболийского, перед агентством иностранной авиакомпании. В такси садится директор агентства Стоян Станев. До этого, следуя к бульвару Стамболийского, Штерев дважды проехал с зеленым светом мимо граждан, желавших взять такси. Установить, была ли вызвана машина по телефону, не удалось. Штерев отвез Станева на улицу Обориште и высадил возле его дома. В пути между пассажиром и шофером разговоров не было, если не считать обычных реплик, когда пассажир расплачивался».

Если во всей информации есть что-либо заслуживающее внимания, то именно это место. Борислав придерживается того же мнения, только выводы его несколько поспешные:

— Дважды проезжает мимо голосующих клиентов, чтобы остановиться в трехстах метрах дальше. Предельно ясно.

— Может, он поехал по вызову?

— Да, но вызова не было.

— Так бывает часто. На этом капитала не наживешь.

— У меня даже эта поездка Станева домой вызывает сомнение. В восемь приходит на работу, а уже через два с половиной часа почему-то домой несется.

— Могут ведь возникнуть непредвиденные обстоятельства.

— Ладно, согласен! — Борислав вскидывает руку. — Обличительный материал не бесспорный, но для меня — дело ясное.

Действительно, бесспорные улики еще отсутствуют. Но налицо симптомы и догадки. И, чтобы их проверить, я вызываю лейтенанта и даю указание взять под наблюдение гражданина Стояна Станева.

В этот момент мне звонит Драганов.

— Это вы замещаете товарища Драганова? — спрашивает Лили, нерешительно входя в комнату.

— Я, заходите...

— Только... не знаю, насколько вы в курсе дела.

— Я в курсе, — говорю. — Пожалуйста.

— Я имела в виду, знакомы ли вам эти... наша компания.