Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 83)

— Ладно, хватит! — прерываю я наконец этот бурный поток. — Надо отдать вам должное, характеристика получилась исчерпывающая, у вас исключительный дар слова. Не знаю, правда, насколько владеете вы умением молчать.

— Ну, если надо...

— Надо. Именно теперь. Надо нам, а тем более — вам. Если хотите жить здесь, в этой уютной квартире, а не в тюрьме. И если по-настоящему заинтересованы в том, чтобы я исполнил свое обещание, вам просто-напросто следует забыть, что у нас с вами был какой бы то ни было разговор, и вообще забыть, что я к вам приходил.

— Ладно. Забуду.

— Но имейте в виду, — добавляю я, — не вздумайте опустить что-нибудь в свой почтовый ящик.

— Что именно?

— Вы знаете что: призыв о помощи, сигнал об опасности. Не считая оперативных работников, никто, кроме вас, не знает об этой истории с почтовым ящиком. Учтите: если противник что-либо пронюхает, мы не усомнимся, что предатель — вы. И тогда...

— Я еще в своем уме! — перебивает меня женщина. — Не стану я делать себе харакири.

— Я бы хотел вас видеть, — слышу я в трубке голос Бояна.

— Что-нибудь важное?

— В данный момент не особенно, но может стать важным, — неопределенно говорит он.

— Хорошо. Увидимся в семь.

И я даю ему адрес одной служебной квартиры.

Нынче понедельник, операция на вилле Раева в ночь с субботы на воскресенье прошла нормально, так что неясно, зачем Бояну срочно понадобилось увидеться. Но даже если нет серьезного повода, встретиться с парнем нелишне хотя бы ради того, чтобы как-то поддержать его морально.

Квартира, как было сказано, служебная, обстановка — стандартная мебель двадцатилетней давности, громоздкая, тяжелая, внушающая уважение разве что своей уродливостью. Но в общем похоже, что это домашняя обстановка, с той лишь разницей, что в своей квартире обычно не такой застоявшийся воздух. Я вытягиваюсь на жестком, как доска, диване, объятый неповторимым чувством холостяцкого уюта, и, вероятно, начинаю дремать, потому что, когда из прихожей доносится звонок, я машинально поднимаю руку, чтобы взять трубку несуществующего телефона.

Входит Боян, слегка запыхавшийся и немного возбужденный, бормочет что-то вроде извинений — отнимает, дескать, у меня время.

— Ты убедился, что следом за тобой никто не шел?

Он кивает.

— И надеюсь, ты не слишком озирался по сторонам?

— Я сделал все так, как вы советовали.

— Тогда садись и рассказывай, что там в данный момент не особенно важное, но может стать важным.

— Лили, — лаконично отвечает он усаживаясь.

— Коньяк будешь пить?

— Спасибо, нет. Недавно выпил целых две рюмки.

— Значит, Лили? — спрашиваю, наливая себе полрюмки из бутылки, которую принес с собой. — И что же с ней стряслось, с Лили?

— Как вам сказать? Ходит за мной словно тень...

— И чем ты это объясняешь? — А что тут объяснять... — Он мнется, потом вдруг выпаливает. — Влюбилась в меня.

— Как она ведет себя? Ходит за тобой всюду?

— Ну, до этого еще не дошло. Но позавчера, в субботу, как раз когда я сидел с Анной в «Софии», Лили тоже явилась. Села за соседний столик. Она никогда в «Софии» не бывала, но эти типы стали ее подначивать — дескать, я будто бы днюю и ночую в «Софии». Ну, она не долго думая приперлась, уселась в трех шагах от нас и сидела, пока мы не ушли.

— Спокойно сидела?

— Спокойно, но такие взгляды бросала в нашу сторону, что все было ясно. Я вертелся, делал вид, будто у меня насморк, только Анну не проведешь, настроение у нее испортилось, а когда мы вышли, начался, как водится, скандал, и я с трудом ее успокоил. А вчера Лили опять принесло, опять она села у нас под носом. И сегодня тоже, только в этот раз не нашлось свободного места, и она ходила туда-сюда возле террасы. И, конечно, новый скандал с Анной. Если так будет продолжаться, у нас может дойти до полного разрыва, и тогда уж до- рога на виллу будет для меня заказана.

— Да, для нас это не очень хорошо, да и для тебя, вероятно.

— Если вы Анну имеете в виду, то, кажется, немного преувеличиваете. Конечно, она не такая, как те, наши, я хочу сказать, в ней больше детского. Но до того избалованная! Капризы ее у меня вот где сидят! — И парень похлопал себя по загривку.

— Это твои проблемы, — говорю я. — Обычное дело. Впрочем, Лили все же твоя подруга, правда?

— И да, и нет. — Он достает отощавшую коробку сигарет и закуривает. — Дело в том, что дружбу-то все по-разному понимают. И чем я виноват, что она понимает ее так, как ей хочется? Я не бегал за нею, не канючил, не давал никаких обещаний, она сама пришла.

Боян замолкает, косится в мою сторону. Потом продолжает:

— Но это вопросы чисто личные, как вы сказали, и я слишком много болтаю — наверное, после выпитого и, может, вам надоел уже...

— Вовсе нет. Просто мне бы не хотелось, чтобы ты подумал, будто я лезу к тебе в душу.

Боян, небрежно махнув рукой, выпускает густую струю дыма.

— Да я не думаю! Какие тут у меня тайны от вас... Ну, тянется эта история еще с выпускного бала... Я имею в виду себя. А у Лили неурядицы начались еще раньше. Впрочем, вы, наверное, знакомились с ее делом.

— Скажешь тоже! «С ее делом»!.. — бормочу я. — Если на таких, как вы, начнем дела заводить... Видел я какую-то справку, где перечислены все, имеющие отношение к вашей шайке.

— Лили, если разобраться, несчастное существо...

«Вроде твоей матери», — мелькнуло у меня в голове.

— Раньше, до этого выпускного бала, я ее знал очень мало, просто жили по соседству. Идет она, бывало, по улице, а мальчишки, подталкивая друг друга, перешептываются: «Вот это баба!» — потому что, если вы ее видели, она девка дородная. Жила она с отцом, мать ее умерла — с горя, как говорила Лили, — поскольку отец не мог простить ей, что родила не сына, а дочку. Бывают такие типы, знаете, вот и отец ее был из таких, и мало того, что превратил Лили в служанку, так еще со свету сживал за то, что неважно училась. А могла она хорошо учиться, если без конца занималась стиркой да уборкой? Все ничего, но, когда Лили подросла, он стал держать ее под замком: в школу, в магазин — и ни шагу больше. Но вся штука в том, что он работал в какой-то там администрации или экспедиции в газете и ему часто приходилось разъезжать, В таких случаях он доверял дочку соседке, ну а соседка, понятное дело, не станет ходить за нею следом, и вот однажды заварилась каша...

Замолчав, Боян бросает взгляд на почти полную бутылку и спрашивает:

— Можно все-таки немножко коньяку? Самую малость, один глоток...

— Что за вопрос, я же предлагал тебе, — отвечаю я и наливаю ему полрюмки.

Он и в самом деле отпивает очень немного и возвращается к своей истории:

— У них была крохотная комнатушка в мансарде, и отец сдавал ее студентам. Так вот студент, живший у них в ту пору, решил поразвлечься с Лили, пользуясь тем, что отца нет дома, а девчонка возьми да и забеременей. Когда Лили поняла, что случилось, и сказала об этом студенту, тот начал изворачиваться: дескать, это ты не от меня, хотя да него она ни с кем не водилась. Студент до того струсил, что однажды ночью исчез и больше не появлялся. Подружки посоветовали ей идти в больницу, поскольку она несовершеннолетняя, и Лили пошла. Все было бы шито-крыто, но у кого-то из больницы хватило ума поведать о случившемся отцу, после чего тот прибежал домой злой как черт. В это время соседка- портниха примеряла Лили платье для выпускного бала. Этот тип набросился на Лили — и ну ее бить и рвать это платье. Лили, конечно, бросилась бежать, он за ней — и орет на лестнице: «Вон, подлюга, из моего дома, и чтобы ноги твоей тут больше не было, шалава проклятая!» — и прочее в том же духе.

Погасив в пепельнице окурок, Боян снова глядит мне в лицо.

— Мне продолжать?

— Вот те и на! — говорю. — Разговор доводят до конца или не начинают вообще.

— А, ну ладно... Мне просто не хочется вам надоедать. Надо сказать, обо всем этом я узнал позже, от Лили, а в тот самый день, когда был назначен выпускной бал, прибегает ко мне Роза — ну, такая худышка, вы ее видели, — и говорит: «Ты согласен сегодня быть кавалером Лили? Она, бедняжка, такая несчастная. Мы собрали денег, купили ей платье — не бог весть что, но все- таки новое — и сговорились привести ее на бал, ведь она в таком состоянии, что от нее всего можно ждать, так что, если ты согласен быть ее кавалером...» — «А почему бы и нет? — отвечаю. — Если, по-твоему, это хоть как-то ее утешит...» И сказал, чтобы ей сообщили, что вечером я буду ждать ее в саду напротив Военного клуба. Когда я пришел туда, она была уже там, в своей обновке, в простеньком платьице в зеленую клетку, а главное, очень узком для нее: в этом платье Лили мне казалась толстой, как никогда. .Мне стало не по себе, когда я подумал, что заявлюсь на бал с такой девушкой, с такой женщиной, но, так как я сам не был таким уж привлекательным в своем ширпотребном костюмчике, я решил, что мы с Лили одного поля ягода, и повел ее в ресторан.

Еще раз пригубив коньяк, Боян извлекает новую сигарету из мятой пачки, и, закурив, продолжает:

— Веду я ее к ресторану, а она возьми да и спроси: «Я не очень страшная в этом жабьем платье?» — «Почему в жабьем, — говорю, — нормальное платье». А она мне: «Будь у меня немножко больше денег, я бы взяла другое, поприличнее, оно хотя бы не стягивало меня, как это, — того и гляди, разойдется по швам». — «Будь у меня больше денег, — говорю я, — мы бы с тобой подкатили к ресторану в красном «ягуаре», на зависть всем зевакам, и те, что приехали на «фиатах», лопнули бы от зависти». Но поскольку приличного платья не было, о «ягуаре» я и не говорю, мы протиснулись сторонкой сквозь толпу и, войдя незамеченными, забились в самый угол, где уже устроился наш Апостол. Мы кое-как пришли в себя, вечер был так себе. Ночевали у Марго родителей ее не было дома, — и Лили казалась почти счастливой, а мне, честно говоря, от всего этого запомнились только ее чулки, рваные выше колен — они тоже ей были тесны... В общем, так это и началось...