Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 81)

— Ясно,— говорю я, когда парень умолкает. — Ты полагал, что спасаешь мать. А по существу — она толкала тебя в пропасть.

— Она несчастная женщина, — тихо произносит Боян.

— Не спорю. И мне понятны твои сыновние чувства, — говорю я (не слишком уверенно, так как у меня никогда не было матери). — Но она оказалась слабым человеком...

— Да, она слабая, она совсем беспомощная, — подтверждает Боян.

— А такие вот слабые, мой дружочек, подчас таят в себе опасную силу: мало того, что сами добровольно ложатся в могилу, но и тебя туда тянут.

— Она несчастная женщина, — стоит он на своем.

— Согласен. Только путь, по которому ты пошел, 360 чтобы вырвать ее из беды, ни к чему хорошему не приведет. Твоей матери необходимо лечиться.

— Не смейте! — Боян вскакивает, и я отмечаю про себя, что это его первая живая реакция. — Она мне сказала, что прячет где-то цианистый калий, что она тут же покончит с собой, если ее попытаются увезти.

Я молча размышляю, он глядит на меня с мольбой.

— Не делайте этого, прошу вас! Оставьте ее в покое, хотя бы на время. У нее сейчас достаточно ампул. Примет дозу — и присмиреет. Зачем ее губить?..

— Ладно, — киваю я. — Отложим пока этот вопрос.

— А что будет со мной?.. Мне-то что делать?

— Ничего. Будешь продолжать шпионить.

Он смотрит на меня большими глазами.

— Да-да, будешь продолжать шпионить.

Я встаю, чтобы покрепче закрутить кран —- капли стучат уже прямо по нервам! — но, как ни стараюсь, из крана капает, и я снова прихожу к мысли, что в ближайшие дни надо будет заняться им как следует. Махнув рукой, я снова смотрю на Бояна.

— А теперь слушай меня внимательно: до сих пор все у тебя складывалось довольно скверно, все шло кувырком, сплошное невезение. И если даже согласиться с тем, что ты руководствовался вполне человеческими побуждениями, суть дела от этого не меняется. А сегодня, вот сейчас, ты впервые поступил по-мужски, явившись ко мне и честно рассказав обо всем. Потому и я буду говорить с тобой по-мужски. Ты включился в преступную игру, однако вовремя опомнился, хотя игра уже началась. И затеяли ее не какие-то предприимчивые торгаши, а вражеская тайная агентура. Игра должна продолжаться до тех пор, пока эта агентура не будет полностью раскрыта. Затеявшие игру не должны догадываться, что мы уже кое-что знаем. Следовательно, и в дальнейшем все должно идти так, будто мы совершенно не в курсе дела — с той лишь разницей, что твоя шпионская деятельность будет не действительной, а мнимой. Тебе ясно? Негативы, которые тебе велено оставлять в почтовом ящике Касабовой, ты будешь получать от нас. А в мансарде снимать тебе ничего не придется, но всякий раз ты должен там оставаться столько времени, сколько потребовалось бы, если бы ты снимал.

— Зачем же мне зря карабкаться наверх?

— Вовсе не зря, потому что ты, вероятно, будешь под наблюдением. И уже не под нашим, а под их наблюдением. И, поскольку мы пока не знаем, когда и кто будет вести за тобой слежку, ты не должен вызывать у них ни малейшего подозрения. Надо все делать так, словно ты действительно шпионишь.

— Понимаю.

— И еще одно: запугивания той женщины — она вовсе не жена коммерсанта, а секретарша иностранного дипломата — не пустые слова. Так что гляди в оба, чтобы не попасть впросак.

— Я их не боюсь.

— И хорошо, но это не основание для безрассудных действий. Опять же, с учетом всех этих обстоятельств тебе больше не следует приходить ко мне на квартиру. Если потребуется, можешь мне звонить или сюда, или на службу. Зашел на улицу в кабину и звони, но так, чтобы тебя никто не слышал. Если все же нам будет необходимо встретиться, я скажу тебе, куда прийти.

Я прячу кассету в карман и закуриваю.

— Пять часов, — говорю. — Мне придется отнести эту фиговину куда следует и принести тебе другую, чтобы ты мог положить ее в ящик Касабовой. Если тебе хочется чего-нибудь выпить — в шкафу есть кое-что. И если услышишь какой шум в комнате, не пугайся. Я, как ты мог понять, не один в квартире.

Пока я одеваюсь, Маргарита ворочается и спрашивает:

— Что? Что опять случилось?..

— Все в порядке, дорогая, мне придется ненадолго сбегать на службу. Буквально на минуту, спи спокойно.

— Спокойно? С тобой уснешь!.. — бормочет она и, повернувшись на другой бок, засыпает.

Глава 7

— Ты, Борислав, со своим пустым мундштуком напоминаешь мне младенца, которого мать обманывает пустышкой, — добродушно произносит генерал, пока мы сидим в темно-зеленых креслах под тропической листвой темно-зеленого фикуса.

Это замечание я слышу не впервые, так же как и ответ Борислава:

— Бросил курить, товарищ генерал, но по случаю хорошей новости, с вашего разрешения, выкурил бы одну.

Он нерешительно потянулся к выветрившимся экспортным сигаретам, но, передумав, закуривает мои.

— Да, новость действительно неплохая, — подтверждает шеф. — Радостна с человеческой точки зрения и приятна — с чисто служебной. Это дает нам более широкий простор для действий.

Отпив глоток кофе, он в свою очередь тянется к роскошной коробке, берет сигарету, рассматривает ее задумчиво и снова кладет на место.

— Наблюдение за наркоманами, хоть оно и обременительно, и кажется на первый взгляд вроде бы совершенно бесполезным, надо продолжать. Для Томаса они — возможный резерв. Где гарантия, что кто-нибудь из них не будет использован для наблюдения за Бояном или еще для чего-нибудь? Теперь о Касабовой — мне думается, следовало бы на днях и за ней пойти поухаживать.

— Касабова — наверняка всего лишь почтовый ящик!.. — говорит Борислав.

— Вероятно. Однако бывают почтовые ящики, которые отлично понимают, кому они служат. Так что в интересах дела лучше немного выждать. Ну, давайте ваши предложения.

Генерал встает и берет со стола два листка машинописного текста.

— На наш запрос о проводнике международного вагона, как и следовало ожидать, нам ответили: «Бесследно исчез». Что же касается наркомана — газеты поместили короткое сообщение, вроде бы все объясняющее и всем понятное: «Отравление вследствие чрезмерной дозы морфия». Так что, скорее всего, оба происшествия будут похоронены в архивах — это тоже понятно и удобно всем.

— А что нам делать с матерью? — спрашиваю я к концу разговора.

— Ничего. Не следует разжигать страсти там, где их и без того хватает.

Мы покидаем кабинет, и, едва очутившись в коридоре, Борислав не преминул съязвить:

— А почему ты не спросил, что тебе делать с Маргаритой?

— Это тебя не касается, — одергиваю я своего друга. — Тебе давно пора усвоить простую истину: не путай служебные дела и личное.

Женщина встретила меня весьма холодно, но после того, как я предъявил ей соответствующий документ, стала чуть приветливей. Усадила, сама села на диван против меня, скрестив ноги в тонких прозрачных чулках; справедливости ради надо признать: ноги — как у молодой девушки, чего нельзя сказать о лице, которое вопреки ухищрениям косметики выдает возраст. Бегло оглядываю интерьер: стильная мебель серебристо-серого цвета, обитая светло-сиреневым бархатом, два неплохо сохранившихся персидских ковра, разостланных в холле и в комнате, несколько картин неизвестных мне, а может быть, и остальной части человечества мастеров, хрустальные и фарфоровые вазы и огромное зеркало в золотой раме, которое, вероятно, имело счастье отражать образ хозяйки в ту пору, когда она была гораздо моложе...

— У вас чудесная квартира, — говорю я. — Как видно, профессия парикмахера — доходная?

— Не жалуюсь. Но, если вы полагаете, что все это можно приобрести за деньги, заработанные в парикмахерской... — Доверительно подавшись ко мне, она поясняет: — Мой покойный муж был дипломатом.

— Царским дипломатом?

Дама, отшатнувшись, занимает исходную позицию.

— Служил своей стране, сколько хватило сил.

— В таком случае он, надо полагать, был весьма пожилым?

— Да, действительно, но вы же знаете — любви все возрасты покорны.

И она поддерживает платье, обнажая колени: дескать, правило это не утратило своего значения и по сей день.

— Вы правы, — киваю я. — Однако мы несколько отклонились от служебного разговора. А служебный разговор касается вашего почтового ящика.

Женщина держится безупречно — на ее слегка удивленном лице нет ничего такого, что могло бы показаться подозрительным. И все-таки, несмотря на умелую игру, она не в состоянии скрыть напряжения.

— Ящика?.. — спрашивает она. — Что с ним приключилось, с почтовым ящиком?

— Да ничего не приключилось, — отвечаю я. — Но происходят странные вещи: в нем появляются и исчезают материалы и сведения совершенно секретного характера. Так что мой вопрос сводится к следующему: кто кладет эти материалы в ваш почтовый ящик и кто их забирает?

— Но я-то об этом ничего не знаю! — произносит женщина, вскинув брови и глядя мне прямо в глаза.

— Если принять во внимание, что это ваша первая реакция, все в порядке, другой я и не ждал, — констатирую я. — Так что сказанное вами мы просто не будем учитывать.

Физиономия дамы выражает сдержанную обиду.

— Да-а-а, люди вашей профессии никому и ничему не верят, но ей-богу...

— Погодите, — останавливаю я ее, — не торопитесь составлять на нас служебные характеристики. И вообще, поймите, что по этому делу нам известно несколько больше, чем вы предполагаете, и если я пришел сюда, то вовсе не ради того, чтобы что-то от вас узнать, а для того, чтобы вы подтвердили то, что нам хорошо известно.