Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 74)
Склонившись над гитарой, он повторяет уже знакомый речитатив:
Глава 5
Как ни странно, поезд трогается точно по расписанию. Это тот самый «Восточный экспресс», который в былое время пользовался такой славой у любителей путешествий в страны Востока.
Однако времена меняются. Восток теперь уже не столь экзотичен, а «Восточный экспресс» не блещет комфортом. Богатые путешественники предпочитают летать на самолете, а бедные приносят малый доход — не имеют обыкновения ездить в мягких вагонах. К тому же на Балканах нынче социализм. И вот былой символ быстрого и удобного передвижения превратился в обычный и довольно захудалый пассажирский состав. Он ползет и пыхтит, словно мучимый астмой, останавливается перед каждым кирпичом и обычно опаздывает от получаса до полусуток.
В спальном купе все же уцелели кое-какие потускневшие атрибуты былого уюта. Бархатная обивка диванов шоколадного цвета, полированные наличники красноватого дерева, малиновое сукно на полу и отделанные кожей стенки, украшенные монограммами Кука, — все это напоминает о временах, когда железнодорожная линия Париж—Стамбул действительно была золотой жилой для реномированной фирмы «Вагон-Ли». И вся эта старинная обстановка, пропитанная вечными для железной дороги запахами дыма и шлака, напоминает мне и об иных вещах былых времен, связанных с другими путешествиями той поры, когда я еще не подсчитывал прожитых лет.
Уже спускаются сумерки, силуэты деревьев и строений проносятся мимо окна купе, синеватые и смутные, я всматриваюсь в них, не особенно их видя, вслушиваюсь в мерную песню колес, под звон стаканов в шкафчике, не особенно их слыша.
Мое внимание привлекает стук в дверь, входит проводник, уже немолодой мужчина с усталым лицом, с виду какой-то неуклюжий, в коричневой форменной фуражке, которая, кажется, ему мала. Он забирает у меня билет, бросает беглый взгляд на паспорт, оставленный на столике, и услужливо предлагает:
— Может, кофейку желаете или чего-нибудь попить?
— Я бы взял кофе.
Немного погодя он приносит большую чашку массивного голубого фарфора с вензелем Кука, аккуратно кладет на блюдце под чашку бумажную салфетку и так же услужливо произносит:
— Ежели что понадобится, нажмите на кнопку звонка.
Поблагодарив, я выпроваживаю его. В голосе этого человека слышится нотка, которая мне не очень по душе — нотка угодливости, выходящей за рамки обычной служебной учтивости.
Без особого удовольствия выпиваю кофе, самый посредственный растворимый кофе, пропахший, как и все прочее в поездах, каменноугольным дымом. Затем опускаю занавеску, накидываю цепочку на дверь и вытягиваюсь на постели.
Мое купе находится в непосредственном соседстве со служебным помещением проводника. Во всем вагоне заняты только четыре купе, не считая моего, но я испытываю особый интерес к тому, которое находится в самом конце коридора. И, чтобы удовлетворить свое любопытство, достаю миниатюрный приемничек и нажимаю на кнопку.
Разговор ведется вполголоса и почти тонет в шуме, сопровождающем пассажира железной дороги: стучат колеса, скрипит старая подвеска и разнородные звуки издают стаканы, бутылки, вешалки. Разумеется, запись впоследствии будет очищена от этих паразитических наслоений, но я не могу ждать до тех пор.
В сущности, беседа, которая ведется урывками — по всей вероятности, Томасом и его секретаршей — и достигает моего слуха еще более отрывочно, меня пока что особенно не волнует, и я несколько раз то выключаю приемник, то снова включаю, дожидаясь чего-нибудь более любопытного.
Уже полночь, и я ощупываю приемник в полудреме, грозящей перейти в здоровый, бодрящий сон, когда «более любопытное» наконец приходит. Слышатся по-прежнему два голоса, только теперь оба мужские.
— Вас кто-нибудь видел? — отчетливо звучит голос Томаса.
— В коридоре пусто, — отзывается голос проводника.
Дальше разговор ведется совсем тихо, и, как я ни напрягаю слух, в несмолкаемом шуме удается поймать лишь отдельные слова.
— ...Новости... от Старого... — слышится куцая реплика Томаса.
Ответа совершенно не слышно.
— ...Есть основания тревожиться? — более членораздельно спрашивает дипломат.
— ...Меня задержат... вопрос нескольких дней...— проводник вдруг повышает тон.
Затем следует целая серия реплик двух собеседников, между которыми определенно возник какой-то спор, но вот беда, они никак не желают говорить чуть громче и ясней. И лишь когда в сильном возбуждении голос проводника становится резче, до меня доходят отдельные слова. Одни лишены всякого смысла, другие кажутся весьма емкими. Так в течение каких-нибудь десяти минут у меня в голове накапливается маленькая коллекция словесного лома.
«Им невдомек... порой и тут за мною следят... по-вашему, я фантазирую... я не ребенок... ничего не грозит... может быть, вопрос нескольких часов... пять лет... играть с огнем... жена и дети... без них какой смысл... лучше я пойду в дворники...» И тому подобное. Все это изречения кондуктора.
Что касается Томаса, то его вклад в коллекцию тоже кое-что значит:
«Контрабанда наркотиков... собирались ощупывать ваше белье, шов за швом... вы переутомились... нервное истощение... и сознаетесь во всем... дипломатическая почта... нас касается, а не вас... ваш последний рейс... их тоже высвободим... человек от имени Старого...»
И наконец тот же голос с необычайной ясностью изрекает:
— А теперь можете идти. Только будьте предельно осторожны.
Маленькая коллекция в моей памяти слишком бедна для обстоятельного доклада начальству. Но достаточно богата, чтобы сделать поучительные выводы из всей этой истории. Истории не новой. Истории предательства и неизбежного конфликта между предателем и его хозяином.
У наших служб нет каких-то особых подозрений насчет этого изрядно потрепанного, усталого человека, одетого в коричневую и тоже потрепанную форму компании Кука. Выходец из среднезажиточной семьи, он владел двумя иностранными языками, что позволило ему поступить в иностранный колледж, и смолоду привык жить беззаботно. Его знания и эта привычка, после ряда неудач, обеспечивают ему скромное место проводника в международном вагоне. Инертный от природы, он все же производил впечатление человека порядочного во всех отношениях.
Этот банальный и в общем неинтересный человек стал проявлять в последнее время не просто страх или беспокойство, но даже признаки мании преследования. Службы наши, естественно, не могли закрыть на это глаза — ведь он, как-никак, был работником международного поезда, периодически выезжающим за рубеж.
Да, беспричинный страх, сказывающийся даже в этом угодничестве по отношению к случайному пассажиру с дипломатическим паспортом. Беспричинный страх, причина Которого постепенно становится понятной.
Дождавшись, пока маленькая стрелка часов достигнет цифры «один», я нажимаю на кнопку звонка. Легко предположить, что в такой час служитель вагона не откликнется на сигнал по той простой причине, что уснул или счел благоразумным прикинуться спящим. Но когда человек чего-то боится, ему трудно удержаться от того, чтобы не проверить, основателен ли его страх. Поэтому я снимаю с двери цепочку, и примерно через минуту дверь открывается и в образовавшейся щели показывается голова проводника, теперь уже без тесной фуражки.
— Войдите и накиньте на дверь цепочку, — говорю я.
— Но я... Но вы...
— Местоимения будете перечислять потом. А пока делайте что вам велят. Эти ничего не значащие фразы дают проводнику предостаточно времени, чтобы сообразить, что всякое сопротивление с его стороны способно только усилить мои подозрения.
Он покорно входит, запирает дверь и накидывает цепочку.
— Садитесь... Успокойтесь. Можете курить, если хотите. В общем, приготовьтесь к обстоятельному разговору, продолжительность которого будет зависеть от вас.
— Я и в самом деле закурил бы, если разрешите, хотя мне непонятно...
Я подаю ему сигареты, зажигалку и жду, пока он сделает две-три успокаивающие затяжки. Затем продолжаю:
— Вы все отлично понимаете. И я тоже все понимаю, поэтому давайте в самом начале условимся не прибегать в чисто мужском разговоре к детским хитростям. Как вы, вероятно, давно догадываетесь, мы немало знаем о вашей деятельности. Имеется в виду не уборка постелей и наполнение графинов свежей водой, а нечто другое — деятельность в области шпионажа. Мне надо было узнать.лишь некоторые подробности, но теперь и они прояснились в результате только что закончившегося разговора между вами и Томасом.
И, чтобы слова мои звучали более убедительно, достаю крохотную коробочку и небрежно подбрасываю ее на ладони.
— Вот в этой вещице хранится точная запись упомянутого разговора, после которого, как вы сами понимаете, вам уже не скрыть ничего.
Проводник рассматривает миниатюрное устройство и, судя по всему, догадывается, что это за штука.
— Так что мы вполне обойдемся и без ваших признаний. Но если мы в них не нуждаемся, то для вас самого они имеют жизненно важное значение. Раскаяние, не слишком запоздалое, может облегчить участь виновного.