Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 54)
– Слушай, милый! Я бы сразу раскроила тебе голову, не будь у нас кое-каких общих воспоминаний, однако ты не больно рассчитывай на мои чувства.
– Тут не до чувств – элементарный разум не позволяет.
У меня неотложное дело в Амстердаме, я должен с ним покончить сегодня вечером, потому что завтра этот город станет для меня запретной зоной.
– Вот как? Почему?
– Потому что всего полчаса назад я был с шумом выдворен из виллы Эванса; при этом мне было торжественно заявлено, если я еще раз… И прочее. Сама можешь представить.
– А причина?
– Нелепые подозрения. Эти типы, как тебе известно, ужасно мнительны. Как ни старался вести себя прилично…
– Ты и передо мной старался вести себя прилично, да не вышло, – замечает Эдит.
– Знаю, ты тоже не лучше. Разреши мне все же отогнать машину. А то я не удивлюсь, если сюда в любую минуту пожалуют люди Эванса.
– Поезжай к Роттердаму!
– Эдит, перестань размахивать пистолетом и злить меня своим упрямством, – меняю я тон. – Должен тебе сказать, попасть в Амстердам сейчас столь же важно для меня, сколь и для тебя.
Эдит резко оборачивается назад, где сидит седовласый молчальник, упершись в мою спину пистолетом. Низкий голос с довольно сильным акцентом произносит:
– Пускай едет в Амстердам.
Включив зажигание, выбираюсь на шоссе и еду потихоньку, со скоростью порядка тридцати километров.
– Не ройся в кармане! – кричит секретарша.
– Сигареты…
– Сама достану.
Она извлекает из моего кармана пачку «Кента», бесцеремонно сует мне в рот полусмятую сигарету и щелкает зажигалкой.
– Еще что-нибудь нужно?
– Мерси.
– Джазовой музыки?
– У меня от нее голова болит.
– Тогда драматический диалог?
Эдит снова оглядывается назад, и вдруг в машине раздается мой собственный голос:
«Помогайте мне, чтоб нам поскорее закончить».
И голос ван Альтена:
«Неужто вы собираетесь снимать все подряд?»
И так далее, вплоть до прощального торга.
– Надеюсь, тебе ясно, о чем идет речь? – произносит
Эдит, давая молчальнику знак остановить магнитофон.
– О долларах и чеках, если не ослышался.
– Нет, о снимках секретной документации. Нам нужны эти снимки. После этого ты свободен.
– И зачем они вам понадобились, те снимки?
– Так. Для семейного альбома.
– А куда ты ухитрилась сунуть микрофончик?
– Зашила его в подкладку твоего пиджака, милый.
– Так вот почему твой приятель поджидал меня внизу.
– Ты догадался. Только не надо зубы заговаривать.
Слышал, я сказала: нам нужны снимки!
– Видишь ли, Эдит, те снимки, они вам ни к чему.
– Это мы сами посмотрим.
– Те снимки имеют одно-единственное предназначение: их следует передать Гелену.
– Наконец-то ты говоришь правду. Только мы не желаем, чтоб они попали к Гелену. Ясно?
– Но пойми, милая, в этом и заключается смысл игры: чтобы эти снимки попали именно Гелену.
– Каждый видит в игре свой интерес…
– Но в данном случае наши интересы, твои и мои, совпадают.
– Я не убеждена.
– Потому что ты не знаешь того, что знаю я, дорогая
Дорис Хольт.
Они обмениваются молниеносными взглядами. И снова ее вопрос:
– Что ты сказал?
– Именно то, что ты слышала, дорогая Дорис Хольт из братской ГДР.
Опять их взгляды встречаются. Паузу нарушаю я:
– При первой же возможности вам следует навести справки относительно меня; не исключено, что вы просто не успели получить последние материалы. Нам нечего играть в жмурки. Я здесь от болгарского Центра.
– Тогда почему же ты решил передать снимки Гелену?
– Потому что заснятые документы фальшивые. Насквозь фальшивые. Нам они ни к чему. Нам нужны подлинные.
Вот это ливень! Ветер выхлестывает мне в спину целые ведра воды, так что, пока я дохожу по темному переулку, где остался мой «мерседес», до кафе на углу, успеваю вымокнуть до последней нитки.
Полночь – и вокруг ни души. Незаметно вхожу в неосвещенную парадную, нащупываю почтовый ящик Питера
Грота. Утром я договорился с Питером, что он оставит здесь ключ от своего ателье, которым я смогу воспользоваться для интимной встречи – от всевидящей Эдит укрыться не так-то просто. Ключ на месте, и я бесшумно поднимаюсь по лестнице в мансарду.
Задуманная операция вопреки тому, что совершаться она должна, безусловно, над уровнем моря, не имеет ничего общего с прогулкой по горам под ласковыми лучами майского солнышка: проклятый дождь осложняет мою задачу, хотя без него она была бы вовсе неразрешима.
В тусклом свете, идущем от окна, я развязываю сверток, достаю тонкую крепкую веревку и опоясываюсь одним ее концом. К другому концу веревки привязан солидный крюк, тщательно обмотанный шпагатом, чтоб не издавал стука при падении. В карманы я кладу необходимый инструмент, ставлю на стол табурет, взбираюсь на это нехитрое сооружение и через слуховое окно вылезаю на крышу.
На меня обрушивается такой потоп, что я тороплюсь скорее закрыть стеклянную крышу, иначе ателье Питера может превратиться в аквариум. Передо мной две крутые крыши, прижавшиеся одна к другой. Мне предстоит преодолеть шесть таких склонов. Забрасываю крюк на конек ближайшей крыши, разумеется, неудачно. «Ничего. У меня впереди целая ночь, и вообще я владелец плохой погоды», – успокаиваю я себя. Две-три попытки, и цель достигнута. Собираю веревку и шаг за шагом взбираюсь по скользкой крыше. Крыша не только скользкая, но и ужасно крутая, а под ударами дождя и ветра, которые так и норовят сбросить меня на мостовую, она кажется мне еще круче.
Достигнув конька и преодолев искушение передохнуть, начинаю спуск. Спуск оказывается более неприятным, нежели подъем, потому что приходится пятиться назад.
Темно, как в могиле, хотя прочих ее преимуществ, как-то: безветрие и относительно сухости, не наблюдается. Постепенно я свыкаюсь с мраком и уже различаю под ногами черепицы. Первая крыша преодолена, но руки и ноги у меня дрожат от напряжения. Чтобы расслабить мускулы, я на минуту склоняюсь на крышу. Плащ только бы связывал мои движения, поэтому я оставил его в ателье, а без него до такой степени вымок, что дождь мне теперь нипочем.
Размахнувшись, лихо бросаю крюк на следующий конек. И