Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 53)

– И последнее, – говорю я, понижая голос. – Не надейтесь, что мои шефы ограничатся тем, что сообщат сведения о вашей деятельности вашим шефам. Эти сведения станут достоянием оппозиционной печати как Америки, так и

Западной Европы. Если вы не лишены воображения, то и без моей помощи сможете себе представить, какой разразится скандал.

– Хм, – мычит председатель, – вы начинаете меня стращать.

– Вовсе нет. Я пытаюсь разъяснить вам, что ваше положение ничуть не лучше моего.

– Весьма тронут, что вы поставили меня рядом с собой, – холодно замечает шеф.

– А домогаться того, чего достигли вы, не входит в мои намерения. И ваше материальное благополучие меня не прельщает. Что же касается дела, должен вам сказать, что у меня такой же чин, как и у вас, полковник Эванс, и мое начальство рассчитывает на меня не меньше, чем ваше на вас. Удар, о котором я говорю, будет таким стремительным, как выстрел заряженного пистолета, и только мое возвращение целым и невредимым способно предотвратить нажатие на спусковой крючок.

Потонувший в кресле председатель молчит, затем кончиками пальцев принимается потирать лоб, словно массируя собственные мысли, и тихо говорит:

– Предлагаемый вами обмен неравноценен: вы в моих руках, а не я в ваших.

– Это одна видимость. Я столько же в ваших руках, сколько и вы в моих…

– Не обольщайтесь, – спокойно возражает Эванс. –

Будьте реалистом. Ваш удар требует времени, и еще вопрос, в какой мере он меня заденет. Различие положения, в котором каждый из нас находится, состоит в том, что я пока что жив и еще останусь жив, что касается вас, то достаточно одного моего слова, чтобы вы очутились в обществе ван Альтена.

– Если вы так считаете, значит, разговор оказался впустую, – бросаю я с безучастным видом, разминая в пепельнице очередной окурок. – Ладно, слово за вами.

– Не спешите, с этим мы всегда успеем. – Председатель изображает улыбку. – Я хочу сказать, обмен должен быть равноценным и вам следует что-нибудь добавить со своей стороны.

– Что, например?

– Например, ответить на вопросы, которые перед вами поставил Уорнер.

Я отрицательно качаю головой, но шеф торопится пояснить:

– Я имею в виду не подробности, а необходимые уточнения.

– Видите ли, Эванс, надеюсь вы поняли, кто я такой, и, следовательно, вам должно быть ясно, что больше того, что я сам пожелаю сказать, от меня вы не узнаете.

– Да, но и вы должны войти в мое положение. Хотя я и шеф, но неограниченной властью я не пользуюсь. Неужели вы подумали, что я могу отпустить вас на глазах у своих помощников, даже не поинтересовавшись главным?

– Что касается главного, то вам достаточно знать: прибыл я сюда от Гелена, точнее, от Бауэра, хотя я не имею права говорить об этом. Полагаю, версия эта вполне вас устраивает, тем более что она в какой-то мере соответствует истине.

– Будем надеяться, что она нас устроит, – неохотно отвечает Эванс.

– Что касается моего освобождения, то для этого вы всегда найдете подходящие мотивы: либо это ваша уловка,

либо вы сочли нужным продлить слежку, впрочем, не мне вас учить.

Эванс молчит какое-то время, продолжая массировать свои мысли.

– Да, – соглашается он как бы про себя. – Пожалуй, можно что-нибудь придумать. – Потом останавливает на мне сосредоточенный взгляд и спрашивает: – А где гарантия, что, несмотря на мой жест, вы не пустите в ход ваш пистолет?

– Гарантия диктуется практическим соображениями: после того как мы узнали, что к чему, нам совсем не интересно, чтоб в «Зодиаке» производились какие-то трансформации и сменялось начальство.

– Но вы же начнете громить нашу агентуру. Вы тоже, надеюсь, не рассчитываете, что я приму вашу версию относительно Гелена за чистую монету?

– Как относиться к версиям – это ваше дело, – пытаюсь я уклониться. – А вашу агентуру на Востоке убирать не будут. По крайней мере первое время. Вы в этих вещах хорошо разбираетесь, и вам нет нужды объяснять, что агентуру, которую только что нащупали, лишь в редких случаях тут же начинают громить, ее обычно довольно долго держат под наблюдением, приглядываются.

– Долго? Сколько же это может длиться?

– Дольше, чем вам потребуется, чтобы умыть руки и перейти на другую работу. У вас большие связи, Эванс, и, надеюсь, по крайней мере о вас-то мне не придется беспокоиться.

Председатель снова задумывается, потом произносит:

– Ладно. Так тому и быть!

– Надеюсь, это «ладно» не сулит мне пулю в спину за воротами вашей виллы или чуть подальше?

– Вовсе нет. Но имейте в виду, я не страховое агентство, и если вы и впредь будете разгуливать по этому городу…

– Хватит. Ясно.

Эванс медленно поднимается и вдруг кричит:

– Ровольт!

Из столовой выскакивает человек в темных очках.

– Проводи господина Роллана до его машины. У него срочное дело, и он вынужден покинуть нас.

– Пистолет… – вспоминаю я.

– Да. Верни ему пистолет.

Ровольт покорно возвращает мне мой вороненый маузер.

– Проводи господина Роллана через террасу. И без инцидентов!

Эванс великодушно машет мне рукой на прощание, я отвечаю ему тем же и следую за Ровольтом.

Возле виллы темнеет мой «мерседес». Он, наверно, уже не надеялся увидеть меня. Пускаю мотор и жду, пока Ровольт пройдет вперед и распорядится, чтобы открыли ворота. Подъехав к воротам, прибавляю скорость и вылетаю за ограду. На какую-то долю секунды в световом потоке вырисовывается силуэт Ровольта, стоящего у ворот, и на какую-то долю секунды я ощущаю в своих руках неодолимое желание всего чуть-чуть повернуть руль и бампером смахнуть его с лица земли, но, овладев собой, качу по лесной дороге.

«Видали его! Да ты, оказывается, добрый христианин», – как будто слышится мне голос Любо.

«Глупости! – отвечаю я. – Наша профессия не позволяет поступать так, как взбредет в голову».

«Не удивительно, если ты в церковь зачастишь, брат мой», – снова раздается где-то во мне голос Любо.

«Глупости! – повторяю я. – Что такое Ровольт? Мелкое орудие организации. Не будь его, нашелся бы другой. Дело не в ровольтах».

«Только не прикидывайся», – тихо говорит Любо, и я замолкаю; чувствую, что и в самом деле оправдываюсь после того, как с трудом удержался и не сделал того, что следовало сделать справедливости ради. Профессия.

Чтобы избавиться от охватившей меня нервной дрожи, я нажимаю на газ, и «мерседес» стремительно мчится по дороге вдоль молчаливой равнины, по той самой дороге, по которой не так давно, в сущности совсем недавно, мы шагали с Эдит. Эдит жаловалась, что не может больше идти, и проклинала свои высокие каблуки.

Но сейчас мои мысли заняты не столько Эдит, сколько ван Альтеном. Я предоставил ему выбор: спасение или гибель. И он выбрал гибель. Почему? От угрызения, что совершил предательство? Но ведь для людей вроде ван

Альтена и даже Эванса это слово – пустой звук, кроме разве тех случаев, когда предательство затрагивает их собственные интересы. Ван Альтен просто струсил. А может, ему захотелось вопреки моему предубеждению совершить двойное предательство, чтобы получить вдвое больше. Он поступил, как Артуро Конти, и кончил, как Артуро Конти.

С той лишь разницей, что ван Альтен не будет прославлен даже в трескучем посмертном репортаже.

Вот уже и шоссе, но свернуть на него мне не удается,

потому что какой-то идиот своей допотопной колымагой загородил мне дорогу, дав задний ход на перекрестке. Остановившись, я уже собираюсь высунуться из окна, чтоб выразить этому олуху свои добрые пожелания, но в двух пядях от моего носа сверкает дуло пистолета, и я слышу нежный женский голос:

– Глуши мотор, милый!

У «мерседеса» стоит моя верная секретарша Эдит, и револьвер в ее руке очень похож на пугач.

– Какой сюрприз! И какая перемена! Ведь по этой самой дорожке…

– Да, да, воспоминания… – прерывает меня Эдит.

Из колымаги вылезает худой мужчина, и это, конечно же, седовласый, он тоже размахивает пистолетом. Не спрашивая разрешения, он устраивается на заднем сиденье «мерседеса» и упирается оружием в мою спину, а Эдит садится рядом, чтобы составить мне компанию.

– Включай зажигание! – приказывает секретарша.

– Куда поедем? – спрашиваю, пропустив приказ мимо ушей.

– К Роттердаму. Да поживей!

– Это исключается.