Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 5)

Моранди в машине не было – я бы его узнал по снимку.

Значит, кроме Моранди, всплывают еще два лица. Кто они?

Это станет ясно после того, как выяснится, кто уведомил

Конти о своих встречах с Любо. Но это возможно лишь в том случае, если Конти заставят заговорить. Это должен сделать я.

Торопиться некуда. Успеется. Главное, не забегать вперед. Как это случилось с Любо. Или со Стариком. История со Стариком случилась очень давно, когда мы преследовали банды диверсантов в пограничных районах. Мы застукали одну такую банду на заброшенной мельнице.

Дело было на рассвете, и сколько человек там затаилось, мы понятия не имели. Нас было всего четверо, к тому же

Любо послал молодого Савова за подкреплением. Любо, Старик и я залегли за деревьями. Вдруг один из бандитов появился в дверях, и Старик, вопреки указанию, выстрелил, попал в него, но растревожил весь улей. Как начали они чесать сквозь окна и щели! Мы же старались беречь патроны, и те, сообразив, что имеют дело с мелкой рыбешкой, решили идти напролом. Тогда по приказу Любо я подполз поближе и швырнул лимонку в тех, что столпились у двери, сам Любо бросил лимонку в окно. После взрывов наступила мертвая тишина. Гранат у нас больше не было, да и патроны были на счету. Надо было лежать и дожидаться подкрепления. Тишину ничто не нарушало, а

Старик то и дело повторял: «Чего тут ждать! Разве не видите, никто не уцелел» – и, прежде чем Любо успел крикнуть, вскочил, подбежал к двери и только попытался заглянуть в нее, как изнутри стрекотнул автомат; у Старика подкосились ноги, он склонился, будто собираясь что-то поднять, простонал и рухнул, скорчившись, на порог.

Вскоре пришло подкрепление.

А теперь вот Любо повторил ошибку. Двадцать лет спустя. За двадцать лет человек в нашем деле может основательно поизноситься. Приходишь в ветхость, прежде чем у тебя выпадают волосы.

Официантка забирает деньги с соседнего стола. Там сидели двое пожилых людей. Я даже не заметил, когда они ушли. Одним словом, чем не пенсионер.

– Собираетесь закрывать? – спрашиваю.

– О нет, – спешит успокоить меня девушка. – Мы работаем до полуночи.

– Чего бы я мог поесть?

– Хотите миланскую котлету?

Я киваю в знак согласия, хотя даже миланская котлета опротивеет, если ее есть два раза в день.

– Еще пива?

Снова кивок.

Значит, «работаем до полуночи». Ну что ж, а мы будем работать после полуночи. Важно, чтобы дело двигалось.

Чтобы дело двигалось, вот что важно, господин Конти. Так что смотри, не наводи тень на плетень.

– Вам не нравится котлета? – неожиданно подает голос официант.

– Напротив, – отвечаю я, только сейчас замечая, что к котлете я так и не притронулся. – Но эта жара всякий аппетит убивает.

– Да, сегодня было довольно тепло, – соглашается девушка. – Еще пива?

– Я бы предпочел кофе. Нет ли у вас чашек побольше?

– Есть, конечно. Двойной эспрессо?

Пока большая стрелка моих часов настигла малую на двенадцати, я успеваю выпить три двойных эспрессо.

Расплатившись, без лишней торопливости покидаю кафе.

Слабо освещенные улицы почти пустынны. На Страда

Нуова света больше и движение оживленнее. Вот и № 19.

Не оглядываясь и без особых колебаний вхожу в убогую парадную, поднимаюсь по лестнице, читая по пути таблички на дверях. Артуро Конти обнаруживаю лишь на четвертом этаже слева. Звоню спокойно, то есть не робко и не слишком настойчиво. Никакого отзвука. Выждав десяток секунд, звоню снова. Полнейшая тишина. Квартира кажется необитаемой. На всякий случай нажимаю на ручку. Дверь открывается.

Вхожу и бесшумно закрываю ее за собой. Нащупываю задвижку и все так же бесшумно перемещаю ее. Прихожая тонет во мраке. Чиркнув спичкой, обнаруживаю прямо перед собой распахнутую дверь. Подхожу ближе, заглядываю… Совсем как в свое время Старик.

Спичка обжигает мне пальцы и гаснет. И здесь полнейший мрак. Видимо, окна тщательно зашторены. Поворачиваю выключатель. С потолка десятками стекляшек сверкает старинная хрустальная люстра. Но сейчас мне не до люстры. В пяти шагах от меня на ковре человек. Лежит ничком, руки раскинуты, будто в тот момент, когда смерть уносила его, он хотел ухватиться за что-нибудь. Ковер пропитался кровью.

Подхожу и осторожно приподнимаю голову мертвеца.

Толстяк из «бьюика», бородка с проседью.

2

Уже несколько дней я живу, как богатый бездельник.

Допоздна валяюсь в постели. Потом велю принести мне завтрак и газеты. Неторопливо принимаю ванну. Неторопливо одеваюсь. Спешить некуда. Еще день предстоит шляться без всякой цели.

Поскольку зашла речь о газетах, необходимо отметить, что местная пресса отреагировала на два убийства так, как и следовало ожидать. Сообщение о наезде на Понте делла

Либерта вместилось в десять строк. Кроме информации о несчастном случае в нем сказано, что где-то в окрестностях

Местре обнаружена брошенная машина и что ведется следствие. Чего стоит это следствие, всем хорошо известно. Год спустя за давностью оно будет прекращено, хотя его никто не начинал. А вот покойному Конти посвящен весьма трескучий репортаж. Зловещий вид дома в раннее утро, труп в луже запекшейся крови, комоды и ящики стола выпотрошены, гипотеза врача-криминалиста, беседа с комиссаром, предположения, что главный мотив чудовищного убийства – ограбление; все это подано так, что могло бы служить образцом провинциального красноречия. Хотя шум поднят большой, эту историю ждет то же самое –

забвение.

Так или иначе, предчувствие, что мне предстоит отдых, меня не обмануло. Больше того, я обречен на полнейший отдых, хотя и не в живописных окрестностях Варны, этой жемчужины нашего Причерноморья. Перед тем как случиться двум убийствам, у меня создалось впечатление, что задача, которую на меня возложили, на редкость трудна.

Теперь я убежден, что она и очень важна, хотя мне еще не ясно почему.

В иных романах при описании схваток между разведчиками трупы падают на каждом шагу, словно груши.

Глупости. Тут, как и везде, убийство – крайняя мера, и прибегают к ней лишь в исключительных случаях. Убийство Любо означает, что организаторы его стремятся любой ценой предотвратить какое-то крайне нежелательное для них раскрытие. Иначе они бы ограничились тем, что пустили по следу Любо одного-двух прилипал, чтоб ознакомиться с его биографией. Они до такой степени боятся раскрытия, что и Конти, которому, видно, не слишком доверяли, ликвидировали без всяких колебаний. Сперва они усадили его в «бьюик», чтобы он опознал Любо, а потом сопроводили домой, чтобы пристукнуть в домашней обстановке. Разделались сразу и с продавцом, и с покупателем. Если и Моранди уготована такая же участь, тогда, считай, конец.

Разумеется, гипотеза составлена в самых общих чертах и вызывает массу дополнительных вопросов. Если бы сейчас я сидел в кабинете генерала, легко представить, какими репликами меня обстреливали бы полковник и мой непосредственный начальник, пока генерал, подняв руку, не остановил бы их: «Простите! К чему этот перекрестный допрос?»

Им, конечно, нет смысла сбивать меня с толку, однако полковник прямо-таки беспощаден со своей логикой и педантичной страстью устанавливать все до мельчайших подробностей, а мой шеф не преминет сказать, что, если бы я поменьше фантазировал, из меня бы вышел отличный разведчик. Вероятно, меня перво-наперво спросили бы:

«Раз они решились на крайние меры, почему же они не ликвидировали и Моранди?»

И это был бы удар в самую точку. Потом шеф рассеянно поглядит в окно с таким видом, словно все это его не касается, и вообще он попал сюда в момент начавшейся беседы по чистой случайности.

Полковник же будет истязать мелочами. Я вижу прищур его серых глаз, пристальный и чуть недоверчивый взгляд, вижу, как вонзается в пространство его желтый от курева плащ.

– Когда Конти сообщил о сделке, предложенной ему

Любо? До или после своей встречи с Любо?

– Если до встречи, зачем же понадобилось брать его с собой, чтоб он опознавал Любо, когда они сами могли проследить за встречей?

– А если он сообщил после встречи? Каким образом он мог снова найти Любо и направить «бьюик» по его следу?

– И потом. Если Конти информировал кого-то о своей встрече, как, по твоему разумению, в столь короткий промежуток времени можно было задумать и осуществить убийство?

И так далее и так далее, что ни вопрос, то крепкий орешек, и каждый такой орешек раскусывать мне самому своими собственными зубами, раз уж я сунулся к ним с подобной гипотезой.

Так как в последние дни у меня был избыток свободного времени, то на каждую загадку у меня уже готов ответ.

Но что сделаешь, если дюжины две подобных вопросов сыплется на тебя неожиданно, в ходе совещания, а ты не имел ни малейшей возможности обдумать их заранее? Тут уж генерал разведет руками и скажет с видимым сочувствием: «Довольно. Пускай человек соберется с мыслями». С

сочувствием, от которого – ты это ощущаешь – у тебя по спине скатываются струйки пота; и, пока ты выходишь в коридор, с одной стороны слышится голос полковника:

«Вообрази себя на их месте: ты действуешь их методами, и ты так же умен, как и они, – не менее, но и не более». А с другой стороны голос шефа: «Поменьше воображай, побольше анализируй бесспорно данное. Фантазии, дорогой мой…»

Бесспорно данное… Я верчу это «бесспорно данное» и так и сяк, рассматриваю со всех сторон, фиксирую как набор деталей и как целое, пока бреду следом за толпами туристов по городу и, так же как они, проявляю откровенное любопытство. Проявлять-то я его проявляю, только и на этот раз не к Венерам Тициана, несмотря на врожденное уважение к натуре.