Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 39)
Дольше глазеть ни к чему. Я иду обратно и скоро нахожу главный въезд. Большие железные ворота на запоре, но сбоку есть калитка, открывающаяся автоматически нажатием кнопки. Выбравшись на лесную дорогу, шагаю в направлении к городу. Передо мной в сумраке маячит фигура женщины.
– Эдит!
Женщина оборачивается. Я приближаюсь, и мы молча идем рядом. По асфальту отчетливо стучат ее высокие каблуки.
– Сегодня ты вел себя отвратительно, – говорит наконец секретарша.
– Вот как? Не заметил.
– Зато я все заметила. Ты нарочно увел ту бесстыжую бабу на кушетку и заставил ее раздеться, чтобы меня разозлить.
– Не фантазируй. И вообще пора тебе отказаться от этой дурацкой тактики упреками предупреждать упреки.
От меня ты даже намека не услышишь.
– Еще бы. Сегодня ты ясно дал понять, что я для тебя ничего не значу. «Извините»… Только подлец способен сказать в такой момент «извините» и тут же смыться.
– Давай не будем употреблять крепких слов, – спокойно предлагаю я. – Потому что и мне ничего не стоит употребить крепкое словцо, и ты знаешь какое.
– Говори!
– Не желаю. Но имей в виду, что сцену в библиотеке я воспринял как подлый удар. Из тех, запрещенных, в подложечную область.
– Перестань паясничать. Если уж говорить о каком-то ударе, так это ты нанес его мне этой комедией в холле.
– Ясно. А чтобы отомстить мне, ты бросилась в объятья
Эванса.
– Вздор. Просто у человека хватило такта избавить меня от этой постыдной сцены…
– И предложить тебе другую, на мой взгляд еще более постыдную, с твоим благосклонным участием.
– Нет. Он решил показать мне коллекцию старинных драгоценностей.
– Что-то я драгоценностей не заметил. Кроме одной-единственной, слегка распакованной.
– Надоели мне твои пресные остроты.
– Ладно. Только и ты больше не должна угощать меня своими побасенками. Любая женщина, даже не настолько опытная, как ты, отлично понимает, если ей предлагают пойти посмотреть коллекцию…
– Мне хотелось его охмурить…
– С какой целью?
– Думала, удастся что-нибудь узнать про сделку с
«Калор». У меня такое чувство, что эта сделка имеет какие-то секретные условия. В общем, я решила поводить его за нос, но он оказался слишком прытким… и принял мое сопротивление за кокетство, потому что разве мыслимо, чтоб какая-то секретарша стала вырываться из объятий самого председателя, грубить и…
– Хорошо, хорошо. И чем же кончился этот невинный флирт?
– Чем он мог кончиться? Раз человек, от которого ждешь помощи, ограничивается дурацким «извините», приходится самой выходить из положения. Вырвалась, бормоча что-то вроде «оставьте меня, я боюсь», – и бежать.
Словом, если это тебя интересует, пощечины я ему не дала.
Так что можешь не бесноваться за свое место.
Отвечать на ее выпад я не считаю нужным, и мы продолжаем брести в потемках по шоссе. Эдит, как всегда,
довольно точно определила практическую сторону моих опасений. Что касается второй, то о ней она и не подозревает. Иной раз человек – даже такой, как я, – незаметно для себя настолько срастается с другим человеком, что чувствует его как часть самого себя. Физическое влечение тут играет свою роль, или укоренившаяся привычка, или впечатления детства, сиротского и печального, как твое собственное, или бог знает что еще, но ты уже не можешь обходиться без этого человека и напрасно убеждаешь себя, что он тебе нужен лишь постольку поскольку, напрасно себе внушаешь, что это мимолетная встреча, каких мало в жизни.
– И долго мы будет так идти? – спрашивает Эдит. –
Из-за этих туфель я останусь без ног.
– А я тебя не заставлял выбирать обувь с такими каблуками. У тебя и без того рост дай боже.
– Мне хотелось сравняться с тобой.
– А может, с Эвансом решила сравняться?..
– Перестань… Ох, не могу больше!
– Нам бы добраться до шоссе. Там мы остановим какую-нибудь машину.
– До шоссе? А где оно? Когда ехали, мне казалось совсем близко…
– Недалеко, – утешаю я ее. – Еще два-три километра.
Выходим из лесу, и, как следовало ожидать, начинается дождь.
– Только этого не хватало… – вздыхает Эдит.
– Вот именно. Таким, как мы, только этого не хватает для полного удовольствия.
– Не ожидала, что у тебя такая память, – смеется Эдит, несмотря на боль в ногах. – Особенно на такие глупости, как ты скажешь.
Дождь начинает робко, будто пробует, что получится.
Потом усиливается и вовсю стегает нас по спинам бесчисленными плетьми. Вокруг простирается черная равнина. В каком-то смутном лиловом сиянии угадываются тучи.
Далеко впереди проносятся огоньки. Где-то там шоссе.
– Нет, мне придется снять эти туфли, – стонет Эдит. –
Без них будет лучше.
– Какая дикость. Ты что, будешь топать босиком в такой дождь? Тогда мне придется тащить тебя на спине.
Она опять смеется:
– Меня тащить на спине? Бедняжка! И сколько же метров ты сможешь меня протащить?
– Пока не выйдем на шоссе.
– Мы говорим об этом шоссе, словно о какой-то обетованной земле, – замечает Эдит. – И совсем забываем, что никакая машина нас там не ждет. Не представляю, как мы доберемся домой.
– Сперва стремись достигнуть близкой цели, а уж тогда более далекой.
– Ты весь соткан из узкого практицизма. Удивляюсь, как ты запомнил эту песню.
– И здесь сказался мой практицизм: чтоб не покупать пластинку.
Упоминание о пластинке вызывает у меня кое-какие ассоциации, и я уже готов погрузиться в свои мысли, но
Эдит отвлекает меня:
– Тогда был чудесный вечер. Ты не забыл?
Нет, не забыл. Потому что все началось с того проклятого поцелуя на мосту и с той ночи, когда я впервые ощутил в Эдит не просто женщину, а нечто большее. Потом эта история с елкой. К рождеству я притащил елку, ведь рождественский подарок принято класть под елку, а когда Эдит вечером вернулась домой, на зеленых ветках мягко мерцали разноцветные лампочки; женщина замерла перед деревцем и беззвучно глотает слезы. Я не поверил своим глазам – Эдит способна плакать. Плакала она, конечно, не из-за моей елки, а оттого, что вспомнила о чем-то сокровенном; впрочем, она даже на плакала, а сдерживала слезы, но это в конце концов одно и то же, и обнял я ее, чтобы утешить, а она вцепилась в меня и шепчет: «О Морис, зачем ты заставляешь меня плакать, это первая елка в моей жизни, первый теплячок» и тому подобные слова. А потом были и другие знаки внимания, не столь заметные среди мелочной повседневности, о которых не стоит и говорить.
– Славный был вечер, – согласно киваю я в ответ. –
Особенно если учесть, что до дома было рукой подать.