Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 34)

Имей я в своем распоряжении людей и необходимую экипировку, Райман наверняка привел бы меня к следующему звену в цепи. Только это все пустые мечты, чтобы коротать время. Вся моя команда – это я сам, а согласно инструкциям, подслушивание и слежка – вне полученных мною правил игры. Не говоря уже о том, что в данных условиях это трудноосуществимо. Разумеется, у меня есть некоторая аппаратура – мои глаза и уши, – которая тоже могла бы выполнять определенную работу, если принять во внимание, что почти каждый день я встречаюсь с Райманом, чтобы распить бутылочку мартини. Но и в этих интимных беседах наши откровения ограничиваются общими темами о погоде, о новых фильмах, о женщинах как таковых, да о проблемах рекламы. Последний, более серьезный разговор состоялся после того, как меня вызывал к себе

Уорнер.

– Впутались мы в историю, – пробормотал тогда конопатый. – В сущности, я тебя впутал. Хорошо, что все обошлось благополучно. Прости и забудь!

Вот и все, если не считать того, что мы съели и выпили.

Не стал я ни прощать, ни забывать, и Райман по-прежнему остается у меня на примете, но толку от этого пока никакого. Конопатый постоянно разъезжает – то он в

Венеции, то в Женеве, он же устраивает встречи, обеды в честь того или другого лица, и вся эта суета вполне естественна для такого бога рекламы, как Райман, но для того, чтобы понять, где кончается то, что естественно, и начинается нечто другое, надо обладать целым взводом помощников, и притом не третьеразрядных.

Я уже заканчиваю просмотр корреспонденции, во время которого позволяю себе заниматься обдумыванием вещей вроде тех, о которых только что шла речь, как в коридоре раздается мелодичный и многообещающий звонок: сегодня пятница, конец рабочего дня, конец рабочей недели. Эдит отрывает глаза от книги и смотрит на меня, но, так как я все еще занимаюсь письмами, она снова погружается в чтение. Это мне нравится в ней: чиновничьи замашки ей не присущи.

Едва замолчал звонок в коридоре, зазвенел телефон.

Секретарша отлично знает, кто мне может звонить, поэтому нажимает на кнопку, и я поднимаю трубку.

– Морис, зайдем выпьем по стаканчику или ты торопишься домой, мой мальчик?

– Я не против, при условии, что угощаю я.

– Чудесно. Через пять минут в кафе.

Вручив папку с корреспонденцией Эдит, я встаю.

– Мы с Райманом заглянем в кафе на углу. Пойдем, если хочешь.

– Ну нет, мерси. Только смотри, чтоб он тебя не потащил по всяким там стриптизам. Мы приглашены на вечер к

Питеру.

Еще одна положительная черта в характере моей секретарши: она способна предоставлять свободу, не следует тенью, как ревнивая жена.

Раймана я застаю за столиком у самого окна. Столики здесь маленькие, потому что и само кафе невелико; кокетливое заведеньице, отделанное пластиком, с неоновым светом, с зеркалами, рассчитано на пять-шесть человек, хотя здесь находят приют добрых три десятка детей «Зодиака».

– Давай возьмем целую бутылку, а? – предлагает конопатый, когда я усаживаюсь напротив него. – Надо пожалеть официанта, смотри, какое столпотворение.

Целая бутылка мартини – многовато для скромного аперитива, однако опасность не столь велика, если учесть, что мой партнер опрокидывает рюмки как в прорву. Нам приносят ведерко со льдом, бутылку и газированную воду, и Райман с видом профессора, готовящегося к ответственной лекции, наполняет бокалы. У него всегда серьезный вид, особенно перед большой выпивкой. Пропускаем по глотку мартини, чтобы определить его температуру. Потом следует вступительный вопрос:

– Ну, что нового?

И мой неизменный ответ:

– Если не считать очередных сделок, ничего.

В трех шагах от нас, возле бара, пьет и ведет беседы низший персонал. До меня долетают обрывки фраз. Ничего существенного. Всегда ничего существенного. За окном размеренным шагом проходят ван Альтен с поникшей головой.

– Подобные типы – для меня загадка, – говорит Райман, завидев архивариуса.

– Для меня тоже. Особенно этот. Но об этом лучше помалкивать.

– Я ни разу не видел, чтобы он зашел в кафе…

– Вероятно, ему не хватает денег.

– И он не в состоянии расстаться со своей траурной маской.

– А может, страдает печенью.

– Возможно. А что касается денег, то я с этим не могу согласиться. Я и сам вынужден считать деньги, однако это не мешает мне жить по-человечески.

– На избыток денег никто никогда не жалуется, – философски замечаю я.

Райман задумчиво смотрит на меня, потом говорит почти шепотом:

– Если бы наш дорогой Адам не совал всюду свой нос, у нас их было бы куда больше, и у меня, и у тебя.

– Ты думаешь?

– Я в этом уверен.

– К сожалению, у этого Уорнера достаточно длинный нос.

– Не такой уж он и длинный. Тут, скорее, виновата моя наивность. Этот человек так умеет заморочить тебе голову своими вопросами, что, сам того не ведая, можешь обронить что-то, что можно было бы и не выкладывать. Но это послужит мне уроком. В конце концов, мы боремся за дело свободного мира, а не ради выгоды. Верно?

– По правде сказать, Конрад, дела свободного мира мало меня интересуют, если они не приносят мне выгоды.

Может, это покажется тебе меркантильным, но жизнь слишком коротка и дается нам один раз, так что…

– Совершенно верно! И все-таки, если хорошие доходы приносит твоя деятельность на благородном поприще, то удовлетворение больше…

– Тут ты прав, – соглашаюсь я в свою очередь. – Гарнир

– вещь полезная, и все же она остается гарниром.

Единомыслие в затронутом вопросе вдохновляет нас налить еще по рюмке и выпить, глядя друг на друга с чувством полной солидарности.

– Если ты готов хранить тайну, то, мне думается, мы могли бы состряпать кое-что полезное для нас обоих. –

Райман опять переходит на шепот.

– Конрад, я твой друг, и, надеюсь, я это доказал. Но мне бы не хотелось рисковать своим местом…

– Такой опасности не существует, – успокаивает меня конопатый. – Все будет идти своим чередом. Несколько поездок на Восток с целью расширения рынков. Ездить будешь ты один, так что никаких свидетелей. Ван Вермескеркен тебе не откажет – это в интересах дела.

– А риск?

– Минимальный. Выгода куда больше. Впрочем, ты в этом сам убедишься.

– Но я не располагаю данными.

По губам Раймана скользит едва заметная усмешка.

– Считай, у тебя в кармане пять тысяч за удар.

– Ты меня искушаешь, Конрад.

– Я оказываю тебе мелкую услугу, и только.

Помолчав, я говорю как бы в раздумье:

– Скверно то, что минимальный риск, когда он часто повторяется, перестает быть минимальным. Если тебя не сцапают в пятый раз, то уже в десятый это случится наверняка.

– До десятого дело не дойдет, – качает головой Райман. – Если ты занялся подсчетом барышей, то не стоит умножать цифру пять с тремя нулями больше чем на шесть.

По одной поездке в каждую социалистическую страну. Так что риск остается минимальным.

– Ты и в самом деле искушаешь меня, Конрад.

– Подумай! – усмехается конопатый, снова наполняя бокалы.

Потом неожиданно меняет тему разговора:

– Как себя чувствует наша дорогая Эдит?

Я что-то бормочу в ответ: неплохо, мол.

– Редкая женщина! Не будь она выше меня ростом, тебе, мой мальчик, пришлось бы ох как страдать от ревности.