Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 20)

– Да, как будто понимаю, – говорю я, выдержав взгляд

Бауэра. – Только, вы ведь знаете, у меня совсем другая специальность, и мне не совсем ясно, чем бы я мог быть полезен вашему… институту.

– Вам станет ясно, когда мы договоримся о главном. А

что касается специальности, то об этом тревожиться не стоит. Разведчики не какая-то особая каста. Ими могут быть и коммерсанты вроде вас, и врачи, и адвокаты, и ученые – словом, обыкновенные граждане.

– Послушайте, господин Бауэр, – обращаюсь я к нему, ерзая на стуле. – А нельзя ли, чтоб услуга, о которой вы говорите, была несколько проще: ну, скажем, комиссионные или какой-то процент в вашу пользу, и вообще, вы понимаете, мне не хочется впутываться во что-то такое, что не связано с моей работой, да еще в такой момент, когда мои собственные дела не так уж блестящи.

– Ваши дела могут быть блестящи лишь в том случае, если вы займетесь другими. Притом должен вас предупредить, никаких особых подвигов требовать от вас не станут, и вообще, вы ничем не рискуете, разве только тем, что можете набить себе карман…

– Благодарю, – бросаю в ответ. – Только я не ребенок и понимаю, что никто не станет набивать тебе карман за какие-то пустяки.

– Речь идет не о пустяках, но о вещах, которые ни в коей мере не нарушат вашего спокойствия и ничем вам не грозят, – уточняет Бауэр. – Сделки, прибыли – все это дело весьма приятное, но не забывайте, если верх возьмет коммунизм, ничего не останется не только от наших прибылей, но и от нас самих. У людей свободной Европы есть гражданский долг, господин Роллан!

Наш торг продолжается еще какое-то время, при этом

Бауэр живописует мне то туго набитый деньгами карман, то коммунистическую опасность, пока я в конце концов не капитулирую, и не столько оттого, что напуган призраком коммунизма, сколько от страха перед лицом финансовой катастрофы.

– Так и быть, – уступаю я. – Выкладывайте, что вы от меня хотите.

– Вы это узнаете самым подробным образом. Но первое, что вы должны сделать, – это продать «Хронос».

– Как?! – восклицаю я на этот раз без притворства. –

Продать мою жемчужину техники?

– Именно, – спокойно кивает Бауэр. – Продать свою жемчужину. Незамедлительно и без колебаний.

И вот мы снова в поезде – я и моя секретарша. Если в

Мюнхене ей на глазах с каждым днем становилось все хуже, то сейчас я с удивлением замечаю, что лицо женщины посвежело, хотя к румянам она на этот раз не прибегала. Я не говорю о каком-то опьяняющем воодушевлении. Эдит едва ли способна на это – просто у нее исчезли признаки мигрени и меланхолии. И это так сказывается на ней, что она даже не против погостить в моем купе и выкурить сигарету.

Эдит садится у окна и закидывает ногу на ногу, отчего ее бедра обрисовываются под юбкой в обтяжку предельно выразительно.

– Все еще не могу понять, зачем вам понадобилось до последнего момента скрывать от меня, что из Мюнхена мы едем не в Женеву, а в Амстердам.

– Но причина, заставившая нас ехать в Амстердам, появилась в последний момент, – с ходу возражаю.

Не люблю прибегать к мелкой лжи, но подчас в этом находишь единственный способ избежать долгих и бесполезных пререканий.

– И вы храните эту причину в тайне?

– Отнюдь. Имеются в виду переговоры с главной дирекцией фирмы «Зодиак». Вообще имеется в виду именно то, в чем вы так глубоко сомневались.

Она смотрит на меня испытующе, но не отвечает на мои слова.

– В Мюнхене вас изводила мучительная боль! – сочувственно, хотя и без всякой связи, говорю я.

– Вы не можете себе представить, как это было ужасно! – подтвердила она.

– Другой бы на вашем месте, пожалуй, отдал бы концы.

Неделю не выходить из комнаты – да от одного этого не то что голова разболится, до самоубийства дойти можно.

При этих словах я протягиваю руку и закрываю дверь.

– Оставьте ваши пресные шутки, и не надо запирать дверь, – бросает Эдит, не теряя, однако, самообладания.

– Ужасный сквозняк. Головная боль может вернуться так же просто, как исчезла. И потом, нам надо поговорить.

Карие глаза Эдит не в состоянии скрыть тревогу.

– О чем?

– О многом. Можно, к примеру, начать с того пустяка: кого вы боялись в Мюнхене?

– Боялась?

Она звонко смеется, даже слишком звонко, как смеется женщина в надежде уйти от ответа на неудобный вопрос.

– Ладно, в таком случае начнем с другого конца: чем вас привлекает «Зодиак»?

Она обрывает смех и смотрит на меня холодно, почти с неприязнью.

– А третий вопрос будет?

– Будет и третий, и четвертый, и пятый. Не считая того, что вам придется дать объяснение по поводу лжи, которую вы мне столько раз преподносили.

– Что именно вы имеете в виду?

– Многое. Должен вам заметить, что ваша ложь ни разу не достигла цели. Возможно, я не специалист в живописи, но и не такой уж профан, кроме того, я не из тех сладострастных патронов, выбирающих себе секретаршу по принципу, у кого пышные формы…

Она молчит и по-прежнему смотрит на меня с неприязнью.

– Я отнесся к вам вполне доброжелательно; когда вы нуждались в работе, предложил вам место при сказочно высокой зарплате, если учесть степень вашей занятости по службе, а вы отвечаете мне ложью и неискренностью.

– Никак не могу понять, о чем вы толкуете, – говорит женщина, как бы только что пробудившись ото сна. – Я

делала все, что вы мне поручали. Что касается остального, то я не подряжалась раскрывать перед вами душу, хотя мне непонятно, какая воображаемая ложь до такой степени вас расстроила.

– Видите ли, Эдит, в вашем распоряжении целая ночь,

но у меня нет ни малейшего желания тратить ее на то, чтоб упражняться в красноречии. Раз вы и сейчас уклоняетесь от прямого ответа на прямой вопрос, закончим на этом наш разговор. Завтра я выплачиваю вам все, что предусмотрено соглашением, и вы свободны.

Неустойка сулит ей кругленькую сумму, так что мои слова должны были прозвучать не как угроза, а скорее как приятное обещание. Однако Эдит волнует совсем другое.

– И все-таки в чем, собственно, вы меня обвиняете?

Когда я вам лгала? Что я от вас скрывала?

– Я вам уже задал два вопроса.

– Ну хорошо. Я отвечу. С Мюнхеном вы действительно не ошиблись. В этом городе живет человек, с которым мне не хотелось встречаться. Ни с ним, ни с его близкими. Человек, который в свое время обошелся со мной некрасиво, а потом вдруг вздумал меня преследовать. Но это сугубо личная история, и мне непонятно, почему я должна была делиться с вами этим. А вот насчет «Зодиака» вы не правы.

Никакого особого интереса к этой фирме я не проявляла; единственное, на что я рассчитывала, – это устроиться там на постоянную работу и время от времени иметь возможность поехать куда-нибудь за счет фирмы – вот и все.

Подобным же образом Эдит могла ответить и на все прочие вопросы. Поэтому, памятуя о правиле «берегите наше время», я вынужден взять инициативу в свои руки.

Я закуриваю и закрываю на мгновенье глаза, чтобы собраться с мыслями и дать женщине возможность преодолеть страх, затем говорю:

– Вы закончили изучать французскую литературу четыре года назад. Установить этот факт было нетрудно. Из четырех лет год прошел на курсах машинописи и полгода –

у «Фишера и Ко». Остальные два с половиной года как в воду канули; трудно представить себе, чтоб вы провели их в безделье, принимая во внимание вашу энергичную натуру и ваши слова о том, что у вас не было близких людей, готовых содержать вас.

Она пытается что-то возразить, но я останавливаю ее:

– Погодите, это только начало. Второй момент: оставшись без работы и будучи не в состоянии найти подходящее место, вы покидаете Цюрих. Но самый беглый просмотр местной периодики, в особенности тех колонок, где даются мелкие объявления, убеждает нас в том, что в

Цюрихе в это время ежедневно искали по пять-шесть секретарей и машинисток. Третье: вы приезжаете в Женеву, чтобы попытать счастья, и первое, что вы узнаете от одной своей приятельницы, – новость относительно вакантного места в «Зодиаке». А ведь, в сущности, там вакантное место появилось лишь за два дня до нашей с вами встречи, что так же легко установить по объявлениям в газете. Вы же приехали за десять дней до этого и просидели все эти десять дней сложа руки, хотя упомянутые колонки ежедневно пестрели объявлениями о вакантных местах на других предприятиях.

Эдит молча глядит перед собой, словно то, что я говорю, ее не касается. Я же все время гляжу на нее, по опыту зная, что взгляд оказывает свое действие даже в тех случаях, если на тебя не смотрят в упор.

– А о вашей лжи относительно воображаемой приятельницы вообще говорить не приходится; впрочем, может, вы так называли мужчину, с которым встречались в

Женеве.

– Это вас тоже злит?