Богдана Забурская – Цена (страница 3)

Алесь понял, что ошибся. Солдат внутри него подсказывал, что сейчас единственно правильное тактическое решение — взять небольшую паузу, отойти назад и переждать. Но он не мог ждать. Его внутреннее состояние — этот панический ужас перед пустотой — и трезвое понимание того, что отпуск не бесконечен, а Кася нужна ему сейчас, перевесили разум. И Алесь нажал на кнопку видеовызова.

Попытка сломать время

Экран несколько секунд мигал индикатором соединения, а потом Кася ответила. Это был их первый визуальный контакт за все эти годы.

Алесь смотрел на экран и жадно ловил каждую деталь. Кася сидела в своем кабинете, освещенная мягким студийным светом. Красивая, утонченная блондинка. А вот сам Алесь... Природная красота, карие глаза и темные волосы никуда не делись, но война и последствие ранения оставили свой непоправимый след на его лице: кожа остро обтянула скулы, в глазах застыла тяжелая суровость, а на щеке заметно выделялся рваный шрам, который только недавно затянулся после госпитальных швов.

Кася смотрела на него с экрана долго, молча. В ее взгляде появилось то самое живое, глубокое любопытство и даже заинтригованность. Женщина словно пыталась прямо сейчас сломать время: соединить свои далекие юношеские воспоминания о парне с цветами с тем суровым, побитым жизнью мужчиной, который смотрел на нее с экрана. Пауза затянулась.

Точка невозврата

Алесь, однако, воспринял ее взгляд и эту молчаливую паузу по-своему — ошибочно. Через призму своего, пошатнувшегося под влиянием обстоятельств мироощущения, он подумал, что шрам на его лице просто смутил или испугал Касю. Желая исправить ситуацию и просто объяснить, откуда у него эти «украшения», Алесь произнес:

— Посекло немного осколками. Я ведь сейчас в армии. Вот, после ранения отпуск дали...

И тут мужчина увидел, как за какие-то мгновения безвозвратно изменился ее взгляд. Живой интерес и заинтригованность исчезли, словно их смыло ледяной волной воды. На их место пришло оглушительное удивление, которое постепенно превращалось в глубокую боль. Это был даже не холод, это было что-то большее. Когда Кася заговорила, ее взгляд стал даже не брезгливым — она уже смотрела сквозь Алеся, будто человек перед ней на экране вдруг превратился в пустое место.

— Ты... там? — ее голос прозвучал тихо, но вес каждого слова был свинцовым.

Повисла пауза.

— Ты же понимаешь, что ты стал...

В этот момент связь оборвалась, и звонок закончился. Экран потух, вернув Алеся в серую темноту его комнаты. Но соединение исчезло слишком поздно. Алесь всё понял. Он отчетливо прочитал по ее губам, какое именно слово она не успела произнести целиком. Но самым страшным было даже не само это слово. Самым страшным было то, что Кася больше не хотела иметь с ним ничего общего — она вычеркнула его из своего мира навсегда. Для мужчины это стало очевидным.

— Зачем ты так… — вслух произнес он.

Руины бастиона

Темнота комнаты обрушилась на него с такой же безжалостной силой, как тот старый подвал, который едва не стал его могилой. Но тогда, под завалами, ему не было так страшно. Теперь его пронзали насквозь не осколки снаряда, а глухая пустота. Казалось, что из него живьем выдирают последние остатки человеческого — то единственное, чистое и настоящее, что он так яростно защищал в своем сердце среди грязи, пороха и крови. И эти остатки выдирают по живому.

Алесь смотрел на черное стекло телефона, мужчина почувствовал, как его глаза опалило горячей, горькой болью. Это не были слезы слабости или жалости к себе — это была боль мужчины, который прошел через ад и вдруг увидел, что спасать больше нечего. Бастион, который должен был сохранить его душу, дать шанс на нормальную жизнь, сгорел дотла. Его зона чистоты была уничтожена, а на ее месте остался только пепел и понимание того, что он сам собственноручно разрушил свою возможность на спасение.

Пальцы, привыкшие держать оружие, сейчас мелко дрожали, а грудь сжимал такой дикий, невыносимый спазм, от которого хотелось кричать, но с губ срывалось лишь глухое, задушенное хрипение. Он остался абсолютно один среди руин собственной жизни. Мужчина медленно опустил голову на жесткие ладони, пока за окном суетился чужой и далекий мирный город…

Но война научила Алеся одному суровому правилу: пока солдат дышит, пока сердце бьется, даже на самых выжженных руинах бой еще не окончен.

Глава 6. Танатос и свет

Реанимация болью

Полдень встретил Алеся острым, как лезвие, солнечным светом, пробивавшегося сквозь щели жалюзи. Голова раскалывалась от тяжелого, липкого тумана — последствий очередной ночи, которую он пытался использовать как анестезию. Свой отпуск он уже почти не помнил. Тот промелькнул калейдоскопом чужих лиц, случайных постелей и грязного стеклянного блеска на кухонном столе. Алесь не искал счастья — он просто искал другую боль, физическую, которая сумела бы заглушить ту, первую, что выжгла его нутро после видеовызова.

За дверью только что исчезла очередная ночная гостья. Мужчина даже не помнил ее имени. Он сидел на краю скрипучего дивана, вдавив пальцы в виски, когда в замке повернулся ключ.

Это был Ян. Единственный, у кого были ключи от этого временного пространства. Друг остановился в дверях, окинул взглядом комнату — разбросанную одежду, полную окурков пепельницу — и посмотрел на Алеся с тяжелым, неприкрытым сочувствием.

— Может, притормозишь, Алесь? — тихо, но твердо произнес Ян. — Так проблемы не решаются. Послушай, тебе нужно время. Просто чтобы всё успокоилось, чтобы улеглась пыль. Не возвращайся ты пока туда... Оставайся. Тут ведь когда-то был твой дом. Найдешь работу, начнешь жить нормальной жизнью.

Алесь медленно поднял голову. На его мрачном, осунувшемся лице шрам от осколка казался почти черным. Он с каким-то спокойным ужасом в голосе ответил:

— Для нормальной жизни, Ян... ненормален уже я.

Приручение тьмы

Через три дня он снова был там. Возвращение на фронт не было приступом отчаяния — для него это было возвращение в систему координат, где всё имело свой четкий смысл. Там, на поле боя, логика была простой и понятной: вот позиция, вот приказ, вот чужое оружие, которое нужно подавить. Алесь не сошел с ума, не стал безжалостным маньяком или мстительным карателем. Он остался всё той же профессиональной, безупречной боевой единицей. Вот только эта единица теперь начала думать, рефлексировать. Холодный расчет уступил место глубокому, молчаливому анализу всего, что происходило вокруг. Что касалось Каси, он не ненавидел Касю за ее слова, за ту боль. Он просто учился с этим жить. Учился забывать.

Пока шли штурма, пока земля корчилась от прилетов, а его мозг был полностью занят выживанием — всё было хорошо. Днем он был хозяином своего разума. Но война заканчивалась там, где начинался сон.

Алесь не мог контролировать свое подсознание. Каждую ночь, стоило ему закрыть глаза на нарах в блиндаже, тьма возвращала ее. В этих снах не было войны. В своих снах он отчетливо ощущал пальцами мягкую ткань ее платья, держал свои грубые ладони на ее тонкой талии и целовал ее шею — там, у самого основания, возле ключицы, где кожа пахла жасмином и солнцем. Там Кася не смотрела сквозь него. Она медленно поднимала руку и нежно, тепло прикасалась пальцами к его изувеченной щеке, словно пыталась залечить его шрам.

Прошел год…

Сектор наблюдения

Всё это время единственной его нитью с мирной жизнью оставался Ян. Они регулярно переписывались в мессенджере, обсуждая какие-то мелочи, погоду, новости из родного города. О той ночи они не говорили ни разу — это была заминированная территория. Но Ян, который знал Алеся с детства, видел между строк, что друг медленно убивает себя этим молчаливым абсолютным упорством.

Однажды на экран Алеся пришло сообщение от Яна. Простое и прямое, как выстрел: «Ты ее так и не забыл, правда?»

Этот вопрос заставил Алеся остановиться. В блиндаже было тихо, только где-то далеко бубнила арта. Вопрос требовал либо окончательной лжи, либо максимальной, почти обнаженной искренности перед самим собой.

Алесь набрал ответ: «Ты с ней общаешься?»

«Да, — ответил Ян через минуту. — Не могу сказать, что вхожу в ее близкий круг, но у нас довольно приятельские отношения. Бывает, пересекаемся».

Пальцы Алеся застыли над клавиатурой. Искушение было непреодолимым. «Помоги мне, — написал он. — Я хочу знать о ней всё, что только возможно».

Ян согласился не сразу. Он и сам в глубине души не понимал, почему идет на эту сделку, почему помогает человеку в форме шпионить за женщиной, которая вычеркнула его из своей жизни. Возможно, это была простая мужская солидарность, а возможно — осознание того, что, если отобрать у Алеся эту последнюю зацепку, тот просто подставится под очередной снаряд.

С этого момента Ян стал его глазами и ушами в том, далеком мире. Параллельно Алесь и сам, с маниакальным упорством, проверял ее профили в сетях. Он знал каждый новый снимок, каждую смену локации, каждую книгу, которую она выставляла на своей странице.

Мужчина прекрасно понимал: это безумие. Нормальные люди так себя не ведут. Это была настоящая, болезненная одержимость. Но в системе координат Алеся всё выглядело немного иначе. Военная служба приучила его к одному: если ты хочешь выжить, ты должен знать противника или объект до мелочей. Ты должен изучить каждый куст, каждое движение на той стороне, каждую секунду следить за сектором. Кася была его главным, единственным жизненным сектором. Это была не сладкая ностальгия — это была его разведка. Если бы он перестал следить за ней, если бы он позволил себе упустить её из виду, его оборона рухнула бы, и тогда пустота фронта просто сожрала бы его изнутри. Для него это было не маниакальное преследование женщины — это был его личный способ держать оборону против собственного безумия. Кася была той единственной координатой, которая удерживала его на этой земле, и пока он видел её — он знал, где север.