Богдан Сушинский – Ветер богов (страница 25)

– Я просил вашего заступничества, император… – с покаянной горечью признался он, опять устремляя взор на презрительно ухмыляющийся лик Барбароссы. – Возможно, в этом проявилась моя минутная слабость. Но ведь существует легенда. Существует та особая аура, которой пронизано все пространство горного массива, сознание местного люда, вся поднебесность народного духа – верящего вам и заклинающего вас.

Откуда-то из глубины гор вновь донесся приглушенный гул, словно что-то очень тяжелое перемещали по усыпанному гравием склону. Гитлер подошел к выключателю, погасил свет и опять, теперь уже в темноте, присмотрелся к портрету императора. Он мягко фосфоресцировал при свете угасающей луны – безжизненный, бессловесный, бездушный.

«Все это бред! – вдруг взыграла в сознании Гитлера давнишняя идолоненависть, которую во времена своего фюрерства он успел основательно подрастерять. – Никаких духов! Никаких легенд! Никаких великих и всемогущих мертвецов! Мертвец – он и есть мертвец. Величие – в живых и за живыми. Есть только ты, вождь. И народ – отчаявшийся, уставший, который следует за тобой через пустыню несовершенства и варварства…»

– Раттенхубер!

– Здесь, мой фюрер! – вбежав в зал, начальник личной охраны мгновенно сориентировался в темноте и нащупал выключатель.

– Нам пора возвращаться, Раттенхубер.

– Так точно, мой фюрер. Пора. Скоро рассвет.

– Мы спускаемся с вершин, словно духи, которым положено перевоплощаться в людей и прочих тварей незадолго до того, как наступает рассвет.

– На Восточном фронте летчиц, которые пилотируют ночные бомбардировщики, называют «ночными ведьмами». Фанерные бомбардировщики русских. Пилот рассказывал…

Раттенхубер всегда отличался тем, что любая попытка его вклиниться в разговор или добавить что-либо к сказанному собеседником, как правило, оказывалась неуместной.

– Кто это? – взглядом указал фюрер на портрет императора. Русские «ночные ведьмы» его не интересовали.

– Кто-то из германских маршалов.

– Император Барбаросса.

Раттенхубер с грустной миной на лице осмотрел работу старинного мастера и пожал плечами.

– Император так император.

– Уберите его.

Раттенхубер все с той же грустной миной взглянул на Барбароссу, на фюрера и вновь на Барбароссу.

– Прямо сейчас?

– Я сказал: убрать его!

Группенфюрер дотянулся до края портрета и изо всей силы рванул вниз. Как только портрет оказался у него в руках, он сдул с него невидимый налет пыли и улыбнулся почти такой же улыбкой, какой еще недавно улыбался с портрета сам император.

– Выполняя приказ, мой фюрер, велю повесить здесь ваш портрет. Сделанный фотографом. Прекрасный портрет, я видел. «Орлиное гнездо» должно знать только одного императора: который возвел его и восславил. И никаких псалмопений, как любит выражаться в таких случаях Отто Скорцени.

24

Кобуру Фройнштаг действительно расстегивала так, как расстегивает ее поднятый по тревоге офицер, понимающий, что в этот раз тревога не учебная. И все же Скорцени не поверил ей. Первым его порывом было – оттолкнуть Марию-Викторию, отпрыгнуть в сторону и попытаться обезоружить Лилию, но он понимал, что имеет дело с профессионалкой и что любым своим резким движением может спровоцировать рассвирепевшую ревнующую женщину на то, на что она еще полностью не решилась.

– Не забудьте снять пистолет с предохранителя, унтерштурмфюрер, – металлическим голосом проскрежетал Отто, движением руки заводя княгиню за себя и таким образом прикрывая своим телом. – И дослать патрон в патронник.

Скорцени был почти уверен, что выстрелить в него Фройнштаг не решится. Но в то же время – совершенно не уверен, что она вообще не станет палить, хотя бы в воздух. А ему очень не хотелось поднимать на ноги всех обитателей виллы, включая команду «смертников-торпед».

– Нельзя так вести себя… с женщиной, – нервно отчеканила Фройнштаг, оставляя пистолет у бедра, то есть почти лишая Скорцени возможности одним ударом обезоружить ее. – С женщиной так вести себя нельзя. Так не ведут себя, штурмбаннфюрер. Из постели женщины к другой не уходят.

– Уберите оружие, унтерштурмфюрер, и прекратите истерику, – как можно спокойнее посоветовал Скорцени, замечая, как из каких-то своих тайников княгиня тоже извлекает оружие. И о предохранителе, судя по всему, не забыла. – Если выстрелите в меня, эта пылкая итальянка выстрелит в вас. Жаль, что не смогу стать свидетелем окончания вашей дуэли.

– Только поэтому мне хотелось бы, чтобы первая пуля досталась все же ей, а не вам, – приблизилась Фройнштаг еще на полшага.

Скорцени отчетливо расслышал сухой щелчок спускового крючка. К счастью, в это мгновение он успел придержать руку Сардони. Причем сделал это, еще не осознав, что выстрел эсэсовки оказался холостым. Целясь ему прямо в лицо, Фройнштаг нажимала на крючок до тех нор, пока «не кончились» патроны, затем швырнула предварительно вынутую из пистолета и потому нерасстрелянную обойму к ногам штурмбаннфюрера и, презрительно сплюнув в его сторону, спокойно вложила пистолет в кобуру.

– Вы мерзавка, Фройнштаг, – осипшим вдруг голосом известил ее Скорцени.

– Гражданская панихида состоится на рассвете, подлые любовники, – полузло-полуиронично процедила Лилия. – Истекайте своим животным сексом. Я отправилась на поиски хозяина этого бунгало. Остаток ночи проведу с ним.

– Отпустите же меня, – подергала онемевшей рукой Мария-Виктория, когда Фройнштаг повернулась и не спеша направилась к приоткрытой двери. – И не думайте, что я тоже стала бы палить холостыми, – потерла онемевшую кисть, которую штурмбаннфюрер сжал так, что чуть было не переломил.

– Подлые любовники! – огрызнулась Лилия.

– Я холостыми стрелять не стала бы! – прокричала Мария-Виктория вслед сопернице, уже закрывавшей за собой дверь. – И сделайте, штурмбаннфюрер, так, чтобы этой черной кобры я здесь никогда больше не видела.

На всякий случай Скорцени вновь захватил ее руку, одним резким движением обезоружил и, сунув пистолетик в карман брюк, устало привалился спиной к ограде. Только сейчас он понял, как устал за эту ночь и как ему хочется поскорее прервать весь этот глупый, сумасбродный сон, слегка напоминающий какую-то псевдотеатральную реальность.

– Как мужчины способны расстреливать женщин, княгиня, это вы могли видеть в лесу неподалеку от виллы архитектора Кардьяни, если только я не запамятовал имя этого макаронника. А вот как женщины расстреливают мужчин – вы могли наблюдать только что.

– Да уж, поучительно.

– Разница налицо, не правда ли?

– Не ожидайте, что стану жалеть вас, Дон Жуан в образе Квазимодо.

– Я жалости не требую, я требую справедливости, – попытался Скорцени окончательно свести этот разговор к шутке. Пусть даже аляповатой.

– Налицо то, что две недурные собой женщины чуть было не перестреляли друг дружку из-за какой-то уродины, – огрызнулась княгиня, словно это не она выманила мужчину из теплой постели, оторвав его от ласк другой женщины.

– Остановитесь, Мария Сардони.

– Нет уж, я должна высказать все, что думаю. Нельзя долго метаться между женщинами. Это погибельно не только для них.

– Фройнштаг – та по крайней мере стреляла холостыми. Вы же палите напропалую отравленными. Несправедливо.

Они услышали шаги по гравию, умолкли и перегнулись через перила. На тропинке, прилегающей к самой террасе, стояла отвергнутая и обманутая Фройнштаг. С «хозяином бунгало» у нее тоже не получилось, очевидно, место в его ложе оказалось занятым. Бывает.

В сиянии все ярче разгоравшейся луны силуэт оскорбленной женщины казался мрачным привидением, сотканным из черноты ночи и сонного бреда.

– Оставляйте этого мерзавца, княгиня, предавайте его, – вдруг подалась Лилия в союзницы к Марии-Виктории. – Чем отдаваться таким, лучше спуститься туда и отдаться казарме смертников. Во всяком случае это будет выглядеть благородно и даже чуть-чуть благодетельно.

– Именно с казармы, унтерштурмфюрер, вам и следовало бы начинать гасить свои ночные постельные страсти, – умерила свой гнев Мария-Виктория. Она умела оставаться великодушной. – А не хвататься за пистолет.

– Вы правы, пистолет – последнее, за что должна хвататься женщина с непогашенными страстями. Ведь больше не за что… – мстительно отвергла Фройнштаг последние фиговые листки приличия.

Фройнштаг остановилась у крутой деревянной лестницы, – по которой можно было кратчайшим путем достичь казармы камикадзе, и прислушалась к витающему над виллой священному ветру богов. Это был ветер смерти, обреченности и тлена, тлена всего – тела, чувств, стремлений.

«Ну как на этом живом кладбище можно по-настоящему чувствовать себя женщиной? – с горечью подумала она, растерзав душу тоской неудовлетворенной самки. – Как здесь вообще можно чувствовать себя женщиной? Разве что взять и первой записаться в команду „СС-девиц-коммандос“?»

– И все же добровольно идти в эту казарму я, пожалуй, не решусь, – вслух объявила она, не интересуясь тем, слышат ли ее. – Разве что соблазнить продрогшего от своих холостяцких фантазий часового?

– Пойдем отсюда, – взял Скорцени Марию-Викторию за локоть. – Видно, в самом деле нельзя предаваться любовным страстям в местах, над которыми уже давно витает дух всеобщей погибели. Японцы не простили бы нам такого святотатства.

Княгиня покорно последовала за ним, но возле выброшенной Фройнштаг обоймы остановилась, подобрала ее и, вернувшись к ограде, швырнула к ногам унтерштурмфюрера.