Богдан Сушинский – Ветер богов (страница 21)

– Что ты несешь? – брезгливо возмутился Гитлер. – При чем здесь вдовы? Обычный полковник. С фронта. Да, инвалид, но его пристроили в штабе армии резерва.

– Я не это имела в виду. Речь сейчас не о нашей женитьбе. Я употребила слово «вдова», понимаю… Но и ты должен понять меня, Адольф… Он действительно полковник?

– Был им. До сегодняшнего дня.

– Почему я никогда раньше не видела его?

– Он лишь полмесяца назад назначен начальником штаба «Эрзацхер»[18] при генерале Фромме.

– Фромм тоже ненавидит меня. И тебя. Неужели ты все еще веришь ему, всему его штабу?

Гитлер потеребил кончиками пальцев мочку уха, как делал всегда, когда к нему возвращалось нормальное человеческое настроение вместе со способностью воспринимать мир таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким в очередной раз пригрезился.

– Прикажешь перевешать их прямо сейчас? Или, может, все-таки дашь возможность дождаться более подходящего момента? – И Ева увидела его улыбку. Люди, знавшие Гитлера десятилетиями, так и не могли припомнить случая, чтобы он вот так, открыто, улыбался. По крайней мере, искренне. А тут – почти детская, невинная улыбка наивного воспитанника воскресной церковной школы. Он даже не прикрыл ее, как обычно, приставленной ко рту наискосок ладонью.

– Но я не требую от тебя этого, – опешила Ева, останавливаясь у барьера рядом с Гитлером.

Она любила стоять здесь, рядом с ним, всматриваясь в те же вершины, в которые всматривался фюрер, выслушивая его суждения о горе Унтерсберг, Фридрихе, судьбе германской нации… Постепенно Ева научилась воспринимать мир его глазами, проникать в смысл бытия с его мыслями. По крайней мере, так ей казалось.

И еще Ева была убеждена, что точно так же, как Провидение избрало Адольфа Гитлера для того, чтобы он мог вернуть Германии ее былое величие, заложив основы Третьего рейха, так и ее саму Провидение послало фюреру.

Вот почему она, простая смертная, обычная, ничем не выделяющаяся среди других женщин немка, ревнуя и страдая от неопределенности своего положения, обязана была тяжело, но многотерпимо нести свой крест избранницы вождя нации.

Любила ли она его? В последнее время Ева даже не задавалась подобным вопросом. Он казался ей кощунственным. Достаточно того, что фюрер избрал ее. Именно ее, а не кого бы то ни было из миллионов других германок. А разве она не знала, что некоторые из безумных патриоток прорывались сквозь кордоны полиции и солдат СС с криком: «Мой фюрер, я хочу иметь от вас сына! Который когда-нибудь сможет отдать за вас свою жизнь!» А эти истошные вопли девиц из «Союза германских девушек»: «Я – ваша, фюрер!..»

Но он избрал ее, Еву Браун, девчушку из ателье фотографа, по существу, уличную девку. Это он своей благосклонностью возвысил ее в глазах всего окружения до ранга личной хозяйки резиденции «Бергхоф».

Так имеет ли она право требовать от него любви? Перед Богом и людьми вполне достаточно того, что она была и остается его избранницей. Не «рейхсналожницей», как оскорбительно пытается называть ее кое-кто, а именно избранницей фюрера.

– Почему этот урод так напугал тебя? – неожиданно ласково спросил Адольф, нежно прикасаясь дрожащей рукой к светло-русым волосам Евы.

– Не знаю. Может, потому, что в его взгляде почудилось что-то очень отчаянное. Мне показалось, что этому полковнику уже ничего не мило в нашем мире, и теперь он готов на все. Меня всегда пугали люди, возненавидевшие этот мир и готовые на все. Таких нужно опасаться, как бешеных собак.

– И истреблять, как бешеных…

– Чего он добивался от тебя?

– Признателен за то, что дал согласие утвердить его на высокий штабной пост. Тысячи таких инвалидов сразу же увольняют из армии, и очень скоро из бравых офицеров они превращаются в обычных городских пьянчужек. Несмотря на то что многие из них мнят себя аристократами. Так что этому графу еще здорово повезло.

– Не подпускай его к себе, мой фюрер, – Ева прижалась щекой к груди Гитлера. – Люди неблагодарны. В последнее время я спокойна только тогда, когда мы с тобой в «Бергхофе». Когда мы вместе.

– Что бывает крайне редко, – согласился Гитлер.

В этот день фюрер неожиданно для всех перенес начало запланированного совещания на полчаса раньше. И к тому же – решил проводить его в другом помещении. Все были в замешательстве. Хотя это не первый случай, когда Гитлер, подчиняясь своей удивительной интуиции, вдруг менял время, место и маршрут, привыкнуть к такой его подозрительности все же было трудновато. Тем более, когда фюрер прибегал к подобным мерам предосторожности прямо здесь, в строго охраняемой резиденции, опасаясь самых близких, проверенных и преданных ему людей.

Но лишь благодаря тому, что он перенес время совещания, полковник граф Штауффенберг так и не успел в тот день вставить запал в принесенное им в портфеле взрывное устройство[19]. Таким, почти мистическим образом была сорвана его третья попытка совершить покушение на Гитлера прямо здесь, в «Бергхофе». Хотя уже трижды ему удавалось пронести сюда мину, а в Берлине его сообщники – будучи твердо уверенными в успехе операции – поднимали по якобы учебной тревоге верные им войска, предназначенные для захвата столицы.

– Ты умышленно перенес время встречи, пытаясь обмануть их? – спросила Ева после того, как им удалось остаться вдвоем.

– Знать бы, что мне это посчастливилось. Впрочем, я чувствую… Этот шаг подсказан мне. Он не должен оказаться излишней предосторожностью.

– Речь может идти об этом безруком и одноглазом? – почти шепотом молвила «рейхсналожница», оглядываясь на дверь. Они переговаривались, стоя у камина, в зале, в котором завсегдатаи ставки обычно собирались на «прикаминные проповеди», и понимали, что в любую минуту сюда может нагрянуть кто-либо из фельдмаршалов, а то и Борман – этот вездесущий и до предела бестактный партайфюрер. Но сейчас они не доверяли никому. Даже Борману.

– Иначе почему мы оба с такой настороженностью восприняли его появление? Возможно, это и есть перст Высших Посвященных.

– В любом случае теперь я буду думать о нем как о «черном человеке», который обычно является перед обреченными. Ты веришь в «черного человека»?

– Нет. Иначе не принадлежал бы вечности.

22

Насытившись его мужской силой и собственной страстью, Лилия томно изогнулась и, все еще восседая на своем мужчине, потянулась к его лицу – руками, губами, распаленной грудью. Она легла на его, как ложатся на амбразуру дзота, закрыла, поглотила его тело своим и, заключив в жадные объятия, замерла, словно ожидала нападения соперницы, словно решила погибнуть, но не отдать то, что принадлежит и должно принадлежать только ей одной. Погибнуть, но ни за что не отдать…

Выждав, пока она уснет, Скорцени осторожно перевернулся на бок и так же осторожно, почти не прикасаясь к Фройнштаг, уложил ее рядом с собой. Несколько минут он рассматривал полуоголенную женщину, оберегая ее сон и прислушиваясь к собственным чувствам.

Влюблен ли он был в эту женщину? На сей вопрос проще было бы ответить «нет». Для этого даже не нужно и прибегать к какому-то углубленному анализу своих чувств. Просто он не любил Лилию – и на этом, казалось бы, можно поставить точку. «Увы, далеко не все женщины, с которыми судьба сводит в походной постели, – размышлял он, – завлекают нас настолько, что мы готовы страдать из-за них. Существует еще и природа – с ее необузданным инстинктом продолжения рода; существует тоска по женскому телу. Одиночество, наконец, которое уже не способны развеять ни вино, ни надежная мужская компания, ни воспоминания о грехах молодости».

Тем не менее в случае с Фройнштаг все обстояло куда сложнее. Скорцени трудно было назвать эту женщину своей любимой – к чести, он никогда и не называл ее так ни про себя, ни, уж тем более, вслух, – но все же она по-своему нравилась ему. В этой женщине, в светской и физической близости с ней, таилось нечто такое, что привязывало, если не навсегда, то уж во всяком случае надолго.

Отто казалось, что эта в общем-то довольно привлекательная женщина должна иметь немало поклонников, и если их нет, то, очевидно, лишь потому, что многих из них Фройнштаг отталкивала своей мужской силой, напористостью, а возможно, и плотской неутомимостью.

Но в том-то и дело, что именно эти качества Отто нравились. Огрубевший за годы своего восхождения на диверсионный олимп рейха, привыкший к скупости слов, черствости чувств и походной солдатской жизни, он нашел в Лилии то счастливое сочетание мужества и женственности, которым вряд ли способна была одарить его какая-либо иная, разнеженная домашним бытием походная подруга. Не говоря уже о супруге, о которой в такие минуты вообще старался не думать. Жена здесь была ни при чем. Она взвалила на себя свой супружеский крест в совершенно иных условиях и для иной жизни.

Скорцени видел в Лилии Фройнштаг и сильную мужественную самку, и смягчающую суровость его быта красивую женщину; и испытанного в боях и передрягах, привыкшего к страху и риску боевого товарища.

Штурмбаннфюрер нагнулся и при тусклом лунном сиянии всмотрелся в умиротворенное сном и усталостью лицо Лилии. Оно показалось ему безмятежно некрасивым, словно тени из сна вдруг исказили, изуродовали ту настоящую красоту, которая была дана Лилии: вместе с ее жизнью, ее молодостью. И все же он не сдержался – наклонился, едва прикасаясь губами, нежно поцеловал в губы, кончик носа, подбородок. Дело тут было не в красоте…