Богдан Сушинский – Ветер богов (страница 20)

Почти забывшись, Отто обнял девушку за талию и, без особых усилий усадив на подоконник, принялся нежно целовать в губы, шею, грудь…

– Хорошо, что вы догадались прийти, Фройнштаг, – прошептал он, чуть-чуть утолив жажду. – Очевидно, мне нельзя было оставаться здесь дальше одному.

– По ночам это противопоказано. Как, впрочем, и мне…

Лаская девушку, Скорцени взглянул на озеро. Лунное сияние, отражающееся в озерном плесе, показалось ему султаном взрыва, вознесшим душу «СС-коммандос» Райса вместе с его воинственным арийским духом и непоколебимой преданностью фюреру.

– Вы не собираетесь навестить ее?

– Душу Райса? – встрепенулся Отто.

– Вы с ума сошли, штурмбаннфюрер! – как можно ласковее изумилась Лилия, поняв, что несмотря на то что руки Скорцени уже проникли под халат и разгульно блуждают по ее бедрам, они по-прежнему пребывают в разных мирах. – Я действительно не должна оставлять вас здесь в одиночестве. И вообще, мы как можно скорее должны покинуть эту горную глушь. Но речь шла о Марии-Виктории.

– Вы – единственное существо в этом мире, напоминающее мне о мятежной княгине, Фройнштаг. Причем делаете это с циничным удовольствием. Не знаю, чем это закончится для вас, но в любом случае пенять вы должны только на себя, дьявол меня расстреляй.

– Не беспокойтесь, для меня это кончится трагически.

– Ну почему сразу так мрачно?

– Все, что связано с вами, Скорцени, для меня всегда заканчивается трагически.

Штурмбаннфюрер рассмеялся, словно услышал невесть какую шутку.

Лунный диск внезапно угас в глубинах бог знает откуда появившейся тучи, погрузив мужчину и женщину в вожделенный мрак их собственных чувств и страстей. Отто был признателен за это небу. Он всегда почему-то побаивался близости с Лилией – то ли смущался, то ли просто не мог свыкнуться с тем, что приходится обнимать женщину, которая в его сознании находилась упакованной в черный мундир эсэсовского офицера даже тогда, когда представала перед ним совершенно нагой, в любовном ложе посреди ночи.

– Вы становитесь слишком суеверной, унтерштурмфюрер. – Они и в постели продолжали обращаться друг к другу на «вы» и по званию. Лишь изредка у кого-либо прорывалось случайное «ты», к которому ни Скорцени, ни Фройнштаг так и не смогли приноровиться.

– Не называйте меня унтерштурмфюрером, Отто, – улыбнулась теперь уже Фройнштаг, словно бы проникнувшись его странными «служебными» ощущениями. – А то вы и ласкать меня начинаете как унтерштурмфюрера, – добавила она, уже оказавшись на руках у Скорцени. – Никакой ласки – сплошной штурм.

– Прекрасно сказано: «сплошной штурм».

– Это не настолько восхищает меня, как вам представляется.

– Любовь двух офицеров, – смиренно признал штурмбаннфюрер. – Уже в самом этом просматривается нечто противоестественное. Никакой ласки, дьявол меня расстреляй, сплошной штурм! Прекрасно сказано.

Это были последние более-менее осмысленные слова, произнесенные ими в ту ночь.

Словно бы ужаснувшись убийственности их смысла, Скорцени и Фройнштаг приняли обет ласки и молчания.

Оголенная шея; отражающая давно угасшее лунное сияние грудь; тетивная упругость живота… На каждый поцелуй Скорцени Лилия отзывалась вздрагиванием всего не по-женски крепкого, облаченного в завязь тугих мышц тела, не признающего в постели никаких ласк, никакой нежности, ибо давно исповедовала грубый, настоянный на силе и поту, штурм. Против которого так восставала ее мятежная, ничуть не присмиревшая под мундиром душа.

21

Фюрер стоял в своем кабинете, у большого окна, из которого открывался вид на Берхтесгаден и на окрестные горы, и ему казалось, что он не просто созерцает все это, но и сам постепенно возносится над городком, над скалами, над целым миром.

Причем наступали минуты, когда это «вознесение» переставало быть плодом его фантазии, а воплощалось во вполне осознанное перемещение в пространстве. И тогда взор Гитлера охватывал огромные территории, воспринимавшиеся им так, как воспринимаются разве что с высоты птичьего полета, и над пунктирно обозначенными улочками городов, над лесистыми холмами предгорий, над убеленными утренним инеем вершинами Альп начинала звучать одному ему слышимая литургическая музыка небесных сфер.

«…Провидению было угодно, чтобы этим человеком стал я. Именно я, тот самый никто и ниоткуда, ворвавшийся в затхлый мир Европы, как испепеляющая комета – в ночное пространство, в вечную ночь Вселенной. Когда я принимаю решения, в меня вселяется дух Фридриха[15]. Это он возрождается над взбунтовавшейся Германией, чтобы привести ее к новым победам»[16].

Помутневшим взором фюрер окинул простиравшийся под ним горный массив.

Он искренне верил, что дух этих гор освящен духом императора Барбароссы. И что он, Гитлер, ниспослан Германии преемником и продолжателем славы Фридриха. А иначе зачем ему было вообще появляться в этом мире – личности, отмеченной таким величием?

«Я вполне осознаю, на что способен человек и где пределы его возможностей. Но я также уверен, что люди сотворяются Богом для того, чтобы выполнять волю Всемогущего. Если уж Господь сотворил народы и наделил их вековым самосознанием, то, очевидно, не для того, чтобы они легкомысленно забывали о величии своего Творца, о самой сути своего предназначения, сникали духом, растлевались и вымирали в безверии…»

Фюрер почувствовал, что кто-то остановился за его спиной. Он до гнева сатанинского ненавидел, когда кто-либо позволял себе в такие минуты оказываться позади него. Ибо в такие минуты он обостренно, каким-то непонятным, седьмым или восьмым чувством осязал присутствие такого человека, и тот уже не мог восприниматься в его христианской первородной доброте.

Он оглянулся и увидел в нескольких шагах от себя офицера. Было что-то странное в его фигуре. Высокий, худощавый… Ах да, повязка на глазу и… пустой рукав.

– Что вам угодно? – почти прорычал Гитлер. Физическая ущербность офицера лишь еще резче настроила фюрера против него. Он терпеть не мог несовершенства и ущербности. А уж явные инвалиды, считал фюрер, попросту должны кончать жизнь самоубийством. Как это водилось в Спарте. Вернулся домой с фронта, повидался с родными – и на судную скалу совершенства…

– Я, собственно… Разрешите представиться: полковник фон Штауффенберг.

– Полковник? – впился фюрер взглядом в пустой рукав Штауффенберга.

– Так точно, – не смутился тот.

– Кто вас пропустил сюда?

– Я попросил вашего адъютанта, обергруппенфюрера Шауба.

– Ша-уб, – зло простонал фюрер. – Так все же, кто вы такой?

– Простите, мой фюрер. Полковник фон Штауффенберг, начальник штаба армии резерва. У генерала Фромма. Я был у вас на приеме.

Полковник ступил несколько шагов, и теперь фюреру отчетливо был виден циклопический глаз этого урода, пустой рукав, и даже заметной стала изувеченность уцелевшей руки. Он сразу же вспомнил его. Генерал Фромм был против того, чтобы начальником штаба становился столь явный фронтовой урод. Это не способствовало престижу армии резерва. Будто в резерве уже только одни инвалиды. Пришлось настоять.

– Я не приглашал вас, – резко молвил фюрер, и глаза его налились кровью.

– Меня вызвали на совещание.

– Все свои вопросы вы сможете задать во время совещания. Что еще?

– Прошу прощения, мой фюрер. Разрешите идти? – и, не дождавшись разрешения, повернулся кругом.

– Если только вам позволят задавать их, – зачем-то добавил Гитлер, когда, печатая шаг, полковник направился к выходу из террасы.

Гитлер с ненавистью посмотрел ему вслед, и вновь в облике Штауффенберга ему почудилось нечто демоническое. «Он не зря появился здесь, не зря!» – напророчил себе фюрер, и лишь тогда повернулся к горам, к синеватой волнистости массива, к своим медиумическим размышлениям: «…Сколь слаб в конечном счете отдельный человек во всей своей сути и действиях перед лицом всемогущего Провидения и его воли, столь неизмеримо сильным он становится в тот момент, когда действует в духе этого Провидения и по его воле. Вот тогда-то в него и вливается вся та сила, которая отличает все великие явления мира сего… А я всегда, слышите, вы, горы духа Фридриха Барбароссы, с первого дня своего восхождения к величию Третьего рейха, повиновался воле моего Провидения!»[17]

Он открыл глаза и вгляделся в освещенную предзакатным солнцем вершину горы Унтерсберг. Однако вместо полуосязаемой фигуры Фридриха Барбароссы вновь знамением сатанинским предстала перед ним неуклюжая, изувеченная фигура полковника Штауффенберга, испоганив своим явлением всю святость, все величие медиумического священнодействия.

– Адольф, – вздрогнул Гитлер, услышав, что Штауффенберг вдруг заговорил голосом Евы Браун, голосом «его Евангелия». – Ты видел его? Что это за человек?

Фюрер медленно, словно в сомнамбулическом сне, повернулся к своей возлюбленной и повертел головой, пытаясь окончательно выйти из состояния транса.

– Кого ты имеешь в виду? – хрипло спросил он, чувствуя, что гортань его сведена астматической судорогой.

– Этого офицера. Безрукого, безглазого, с каким-то покойническим лицом.

– Опять этот полковник Штауффенберг… – кисло, но в то же время с заметным облегчением улыбнулся Гитлер. – Только что я прогнал его. Он что, просил замолвить словечко? Но ведь я запретил тебе…

– В том-то и дело, что мне он не сказал ни слова. Сказать – не сказал, но посмотрел на меня с таким сочувствием, с каким… ну, понимаешь… так смотрят разве что на несчастных вдов.