Богдан Сушинский – Лавровый венок для смертника (страница 42)

— Но ведь я только и слышал ото всех вас, полицейских Кадена: «Дон неуловим. Трудно напасть на его следы». И после всего этого какой-то там сержант доставляет меня в самое логово «крестного». — Герберт инстинктивно положил руку на то место на ремне, где должна располагаться кобура, но оружие он сдал и теперь мог получить его только на Рейдере.

— Не дрожи, лейтенант, я свой тоже оставил в машине, — успокоил его Семент. — Во спасение души. И еще одно: много дней в году дон живет жизнью своих предков по отцовской линии — то есть жизнью индейского воина: часто ходит полуоголенный, ночи проводит у костра, который разводят для него во внутреннем дворе этой озерной Бастилии, ест жаренное на шампурах мясо и молится неким индейским языческим богам.

— Тогда на кой дьявол ему этот трехэтажный замок и этот форт? Пусть уходит в горы. Или спускается на равнину.

— Нельзя. Ибо вторую часть года он проживает жизнью ирландского аристократа.

Вольф непонимающе уставился на сержанта.

— Ирландского… аристократа?

— Для этого у него есть все основания. Отец — индеец, мать — из древнего ирландского аристократического рода.

— Теперь вы понимаете, почему я всегда был противником смешанных браков? А вовсе не потому, что во мне возрождались убеждения «наци».

— Не советовал бы вам распространяться в присутствии «крестного» ни о смешанности, ни о нацистах.

Еще на подходе к озеру Герберт почувствовал, как потянуло дымком и жареным мясом.

— Могу поспорить, что сегодня ваш босс пребывает в образе вождя непокоренных индейцев, — молвил Вольф, не упустив возможности напомнить сержанту Сементу, кому он в действительности служит. Корона из перьев диковинных птиц, скрещенные томагавки на стене и краснокожие красавицы в нарядах своих предшественниц времен Фенимора Купера.

— Если вся эта тирада была произнесена только для того, чтобы изобличить меня в связях с доном Мачете, то можете считать, что упрек принят к сведению. Хотя дон Мачете не уверен, что я служу именно ему, а не Фриленду, в лице его полиции.

— В таком случае, многое остается неясным в ваших взаимоотношениях с «крестным отцом гор».

— В Кадене его называют именно так — «крестным отцом гор».

Ворота автоматически раздвинулись, войдя обеими частями в мощные стены, и полицейские оказались то ли в туннеле, то ли в десятиметровом подъезде, перекрываемом еще тремя такими же массивными автоматическими воротами. Ни одного охранника Вольф при этом не заметил, зато успел насчитать как минимум шесть автоматных стволов, неподвижно застывших в горизонтальных амбразурах на двух уровнях, нижний из которых достигал высоты ползущего человека.

— Меня удивило, сколь охотно вы согласились войти на территорию «Горного миража», лейтенант. Многих сюда доставляют связанными по рукам и ногам.

— У меня с детства тяга к миражам. В том числе и горным. Единственное, что меня волнует, — взглянул Герберт на часы, — что самолет может взлететь без меня. А следующий — только через сутки.

— Обычно дон немногословен, — вполголоса ответил Семент, тоже озабоченно взглянув на часы.

У входа на веранду, стена которой была из зеркального бронированного стекла, появился приземистый коренастый охранник в огромных — на пол-лица — зеркальных очках. Движением руки он остановил Семента и последовал вслед за Вольфом.

Предположение лейтенанта оправдалось: дон восседал посреди внутреннего двора, у небольшого костра, над которым жарились на вертеле несколько кусков говядины. Рядом возвышался самый заурядный вигвам, хотя и не лишенный элементов фольклорных декораций, поскольку очень напоминал те красочные, из расшитых орнаментом шкур вигвамы, которые выстраивались в местах бывших индейских резерваций специально для того, чтобы романтически пощипывать души туристов.

Крестный отец гор нежился в низеньком кресле, очень напоминающем шезлонг, оголенный по пояс, в плотно облегающих коричневых кожаных штанах, протянув ноги — обутые, на босую ногу, в сандалии, ничем не уподобленные индейским мокасинам, — прямо к пылающим углям. До костлявости худосочный, так и не обросший мышцами, этот сорокалетний метис значительно меньше напоминал Вольфу мужественного индейского воина, нежели сам он напоминал себе императора Священной Римской империи.

Увидев перед собой полицейского, дон Мачете взмахнул рукой, и невесть откуда появившиеся давно небритые великаны-близнецы поднесли ему два блюдца, на одном из которых стоял огромный бокал с каким-то странно пахнущим напитком, на другом — кусок жареной говядины. Вольф заметил, что оба охранника вооружены пистолетами, а на поясах висят длинные тесаки, дубинки и наручники — сугубо полицейская экипировка. «Об-наг-лели! Словно в этой стране вообще не существует полиции».

Охранник, который принес мясо, взял с подноса бутылочку, в каких обычно подают соус, и щедро полил яство.

— Жертвенная кровь, — зловонно дохнул в затылок Герберту коренастый охранник.

— Зачем? — спросил Вольф, не поворачивая головы.

— Надо есть.

— А что в бокале?

— Настойка из трав. По древнему рецепту индейцев. Надо пить.

Отделенный от Мачете дымным костром, Вольф щурил слезящиеся глаза, стараясь держать в поле зрения и «крестного», и его головорезов.

— Надо пить, — повторил охранник чуть громче и настойчивее.

— Без дона?

— Без.

— Ему разве не поднесут?

— Ему поднесут тебя, скотина полицейская.

— То есть вы хотите сказать, что тоста не последует?

— Последует отпевание, — вконец разъярился охранник.

— Что ж, без тоста, так без тоста…

Потянув еще какое-то время, лейтенант убедился, что в руках Мачете бокал так и не появился и ждать ему нечего.

— Пей, варвар, — процедил сквозь зубы охранник-«мясник», и по-каратистки ткнул Герберта кулаком в бок. — Иначе тебя поджарят на этом вертеле.

— Благоразумная мысль, — согласился Вольф.

Молча приподнял бокал, как бы приглашая дона присоединиться, и, не отрываясь, выпил все это дурно пахнущее горьковатое пойло.

— Надо жрать, — в своем духе наставлял его коренастый, выступающий здесь в роли церемониймейстера.

Вольф взял мясо и, не сводя глаз со все еще неподвижно сидящего «крестного отца гор», вгрызся в него зубами. Руки, губы, подбородок уже были залиты «жертвенной» кровью, но он вновь вгрызался в жестковатое, солено-приторное яство, чувствуя, как сознание его постепенно замутняется наркотическим опьянением.

Увлекшись угощением, Герберт не заметил, как дон Мачете исчез. Лейтенант тотчас же заподозрил, что тот юркнул в вигвам, однако проверить эту версию не смог.

— Надо кончать жрать, — вновь фыркнул ему в затылок коренастый охранник, вырвал из рук поднос и передал его «мяснику». — Прием окончен, скотина полицейская.

Покидая «Горный мираж», Вольф почему-то с минуты на минуту ожидал, что раздадутся выстрелы в спину. Но они так и не раздались. Ворота перед ним автоматически открывались и так же автоматически закрывались. Близнецы-горлорезы исчезли. Охранник, сопровождавший его до вигвама дона Мачете, остался за последними воротами, а сержант Семент уже успел вернуться к машине и теперь, навалившись на руль, безмятежно поджидал его в позе скучающего таксиста. Все происходило, как в бредовом полусне. Оглянувшись на замок дона Мачете, он почувствовал, что очертания его расплываются и становятся призрачными.

Как только лейтенант плюхнулся на сиденье рядом с сержантом, тот погнал машину к шоссе.

— Что все это было? — рассеянно спросил лейтенант.

— Вы очень верно задали вопрос: «Что все это было?» Это был всего лишь горный мираж.

— Действительно, мираж, черт возьми! Дон, сидящий у вигвама, — розыгрыш подполковника Заргедана?

— Для тех, кто, попадая в «Горный мираж», исчезал здесь навсегда, розыгрышем это не было.

— Но он не сказал ни слова. Он ведь рта не раскрыл!

— Вино и кусок жареного мяса, политого свежей кровью… — кивнул сержант.

— Так вы привозили меня сюда ради этого гнусного угощения?

— Не только.

— Почему он так ни слова и не произнес?

— Наоборот, он сказал все, что должен был сказать. Попасть к дону Мачете на подобный прием, в Кадене и его окрестностях, считается величайшей честью. «Крестный отец» оказал вам честь — вот что с вами приключилось, лейтенант. Он принял вас у своего вигвама, угостил священным напитком своих предков и мясом, политым жертвенной кровью. Разве этого мало? Каких еще знаков дружбы вы добиваетесь?

— Я? Дружбы? С этим?..

— Но-но…

— И что же последует за этим его ритуалом?

— Дон оставляет за собой право обращаться к вам с просьбой о любой услуге. Отказав ему, вы проявите оскорбительное неуважение, простить которое крестный отец гор уже не сможет.

— И в чем это выразится? — угрюмо спросил Вольф, чувствуя, что по спине его прокатилась волна леденящего страха. Лейтенант впадал в него, как алкоголик — в похмельный синдром.

— Все зависит от воли дона. Могут пристрелить, подвесить, удушить в постели… Наиболее влиятельных и наиболее «непочтительных» вновь приглашают сюда, к костру. Преподносят все тот же бокал с напитком предков и все тот же политый кровью кусок мяса. Трудно сказать, что из них отравлено, но для удостоенного чести такого «приема» особого значения это уже не имеет.

— Зачем же ему понадобился именно я, к тому же в день моего отъезда из Кадена? Теперь я ведь не представляю для него никакого интереса.