Богдан Сушинский – Лавровый венок для смертника (страница 30)
— У нас с мистером Кроушедом медовый месяц, — пьяно проворковала еще сохранившая следы молодости и красоты проститутка, до сих пор слывшая одной из самых дорогих и престижных на острове. — Вам приходилось когда-нибудь заниматься любовью с палачом, леди неудовлетворенка?
— А с казненным не пробовали?
— То же самое, что заниматься лесбиянством.
Отнимая у Люси трубку, Кроушед ожидал, что Валерия Удайт вспылит, и был удивлен, когда она все тем же томным бархатным голоском изрекла:
— Если бы оказалось, что на коленях у вас покоится головка одной из достойнейших леди Рейдера, это очень бы подняло вас в моих глазах. Но тащить к себе в дом проститутку… Вы меня, мистер Кроушед, разочаровали. Однако звоню я не в связи с вашими сексуальными проблемами. Надо поговорить.
— О чем?
— Возникло несколько вопросов.
— Если по поводу казни Шеффилда…
— И по поводу казни — тоже.
— На эту тему я не стану беседовать даже со следователем. Я не вправе давать каких-либо показаний в связи с казнью преступника, а уж тем более — трепаться в присутствии журналистов. Таковы условия договора.
— Не суетитесь, мистер Кроушед. Возникло, по крайней мере, два вопроса, на которые вам все же лучше ответить мне, нежели следователю. И если вы окажетесь достаточно вежливым и правдивым и мы найдем общий язык, — вопросы следователя уже не последуют. Как вам мой каламбур? Вы поняли, о чем речь, палач медового месяца?
— Ни черта я не понял.
— Буду у вас завтра, в это же время.
— Если готовы заменить Люси…
— Подобных предложений в присутствии проституток джентльмены не делают, — вновь поразила его Валерия своим стоическим многотерпением.
— И это единственное возражение, мэм?
— Советую ждать, причем в кристально трезвом виде, отмывшись от «прелестей» Люси.
35
Коллин вышел на балкон и запрокинул голову, словно мореплаватель, потерявший всякие ориентиры и теперь пытавшийся разобраться в хитросплетениях чужеземных небес. Только сейчас он по-настоящему понял, сколь проницательна и непредсказуемо опасна женщина, которой он и так слишком неосмотрительно и слишком долго доверялся.
«Что с ней делать? Как от нее избавиться? — размышлял Коллин. — Убить? Выдать полиции, явившись при этом с повинной? А что, собственно, он теряет? С его-то диагнозом?»
— Что это вы так безмятежно умолкли, дорогой мистер Коллин? — ехидно поинтересовалась гостья. — Если считаете, что стихи рождаются только тогда, когда убегаете от женщины на ночной балкон, то вы ошибаетесь.
— Хотите, чтобы все ваши сомнения я развеял прямо сейчас? Посреди ночи? — вернулся Коллин в комнату. Но продолжал оставаться у двери.
— Как тлетворное дуновение знойного сирокко пустынь губит все нежные ростки злаков, так и разлагающее действие сомнения губит все ростки духовного развития.
— Что это за бред вы несете, любезнейшая? — сухо и резко поинтересовался хозяин особняка. Ему уже не терпелось поскорее прекратить этот навязчивый визит дамы. И вообще выпроводить ее из своего дома, из городка, с острова, из этой жизни. Так она ему опостылела.
— Это не бред. Скорее — молитва! Из учения Агни Йоги о психической энергии. Там говорится, что сомнение — одно из отвратительнейших состояний человеческого духа. Человек, во всем сомневающийся, есть человек, духовно разлагающийся. Я слишком увлечена этим учением, чтобы позволять себе обвинять кого-либо, исходя из собственных губительных сомнений. Несколько слов правды — вот все, что требуется, чтобы вы предали себя спасительному сну этой бессонной ночи раскаявшимся и очищенным.
Коллин тяжело вздохнул, вернулся к столу и, уже не раздумывая, наполнил вначале свою рюмку, затем рюмку Эллин. Наблюдая за его действиями, гостья хихикнула, как девчушка, озорно следившая за тем, как ее пытаются споить, чтобы затем изнасиловать. Причем ни в одном, ни в другом отказывать себе она не собиралась.
— У меня и не было намерения погибнуть этой ночью, мисс Грей, — проговорил Коллин, вновь обращая взор к лоскутику ночного звездного неба, открывающегося в просвете балконной двери. Голос его звучал столь глухо и отдаленно, словно долетал из высших сфер.
— Господи, стоило ли так терзаться этой своей тайной? — иронично подбодрила его Эллин. — Вернувшись из морской прогулки, вы конечно же заявили бы, что мина не сработала. Умолчав о том, что выбросили ее за борт через десять минут после отхода.
— Именно так я и намеревался выйти из создавшейся ситуации, — скорбно признал Коллин. — Вам ли упрекать меня?
— Считаете, что упрекать вас имеет право только тот, кто сам выслушал приговор врачей? Напрасно вы так. Но дело не только в том, что, выбросив мину, вы спасли бы себе жизнь и при этом спокойно доставили Шеффилда на Пиратскую косу, где его, кстати, никто не ждал…
— Я об этом догадывался, — столь же иронично отблагодарил ее Коллин.
— …Вы превратили бы Согреда и меня в истинных спасителей этого негодяя, поставив перед выбором: то ли срочно убирать вас обоих, то ли жить под вечным страхом разоблачения. В этом заключалась ваша месть, разве не так?
— К вам она относится менее всего. К Согреду — другое дело, не отрицаю. Слишком уж рьяно он подталкивал меня к гибели. Не покидало ощущение, что меня тянут на жертвенник, как священного барана. Порой у меня у самого возникало желание заманить его на моторку, и уж тогда я бы позаботился, чтобы мина действительно сработала. Как можно скорее.
— Странно: еще недавно вы утверждали, что Согред очень многое сделал для вас.
— А кто отрицает? Сделал. Многое. Чтобы держать при себе, используя для всех тех случаев, когда нужно подставить под гильотину чью-либо голову, кроме своей. Как в случае с Шеффилдом. На этом острове нет человека, которого я бы ненавидел так, как ненавижу Согреда.
— Но ведь втянула его в историю с Шеффилдом я. Это я совратила вас у ворот ада. Всех: Согреда, вас, Эварда, палача, и даже Шеффилда. — Эллин произнесла все это не без тени гордости, которую Коллину следовало бы заметить. Однако он слишком был поглощен собственной местью.
— Вы, как я теперь понимаю, втянули, действительно вы. Тем не менее именно вы пытались подарить мне этой ночью еще, как минимум, два месяца жизни.
— Согласитесь, что в вашем положении это немало.
— Когда со дня на день ожидаешь смерти… — передернул плечами тюремщик.
Эллин подошла к балконной двери, остановилась рядом с Коллином и, запрокинув голову, тоже какое-то время всматривалась в звездное небо с той же любознательной жадностью, с какой продолжал созерцать его обреченный.
— Теперь, когда вы озарили ночь своего возрождения правдой, можете блаженно уснуть, — снизошла она до еще одной милости, не отрываясь при этом от небес. — И не забудьте, — когда речь зайдет о завещании, — что теперь вы способны быть признательно щедрым. Будем считать это платой за все те свечи известности и непорочной криминальной чистоты, которые мне придется поставить на алтарь вашей славы. Но подробнее об этом мы поговорим поутру.
36
Мак О’Ннолен оказался предельно пунктуальным. Ровно в половине пятого Эллин услышала звонок в дверь и в ту же минуту открыла ее, чтобы впустить к себе то ли слишком запоздалого, то ли слишком раннего визитера.
— Не волнуйтесь, мисс Грей, я прошел совершенно незамеченным, — дохнул на девушку коньячным перегаром заместитель прокурора. На тайное свидание он явился в высоких рыбацких сапогах, в теплом свитере, брезентовой куртке и длинном рыбацком плаще из прорезиненной ткани. Прежде чем поцеловать девушку в подставленную щечку, он старательно пристроил в углу прихожей спиннинг и большую пластиковую сумку для улова.
— Можете убедиться, что я упрямо ждала вас, рассчитывая, что появитесь хотя бы на половину часика раньше.
— Но ведь мы договорились на четыре тридцать.
— Считайте, что украли у себя как минимум час любовных услад, — призывно улыбнулась Эллин своей широкой, удивительно белозубой улыбкой. — Вот уже полтора часа я томлюсь без вас, потягивая вино в невыносимом женском одиночестве.
О’Ннолен вновь поцеловал ее, на этот раз в шею, и был удивлен, что Грей не жеманится, не пытается заводить с ним столь любимые женщинами любвеспасительные разговоры.
— Проходите прямо в спальню, там и разденетесь. Сейчас я включу свет.
— Только не нужно света! — возразил заместитель прокурора. Но было поздно, Эллин уже зажгла его.
— Раздевайтесь, не стану смущать вас.
Поднявшись на второй этаж, Эллин набрала номер домашнего телефона барменши «Островитянина» и всмотрелась в окно напротив, то самое, в котором когда-то заметила подсматривавшую за ней Эльзу.
— Какого дьявола?! — послышалось в трубке.
— Это говорит Эллин Грей, — полушепотом, прикрыв рот ладошкой, проговорила звонившая. — Вполне возможно, что мне понадобится еще одна бутылка вина. Помните нашу вечернюю договоренность?
— Это вы о чем?
— Об О’Ннолене.
— Я уже говорила, что этот старый импотент способен лишь накачиваться и давно забыл, что такое накачивать, — брезгливо просветила ее перезревшая островная путана.
— Ты была права, подруга. Относительно добавки вина позвоню чуть позже.
Взяв бинокль, Эллин проследила, как в спальне Эльзы зажегся ночник, и даже сумела заметить вырисовавшуюся в окне фигуру женщины. В эти минуты Эльза тоже припала к окулярам бинокля и наслаждалась созерцанием того, как О’Ннолен раздевается в ее спальне. Стив Коллин как-то намекнул Эллин, что в одно время барменша слыла любовницей заместителя прокурора. Теперь Эллин не сомневалась, что лучшего свидетеля, подтверждающего ее алиби, нежели Эльза, вообразить себе невозможно. Даже если она и не позвонит жене О’Ннолена. Даже в том случае, если не позвонит…