Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 33)

– Ты что здесь делаешь?

Хриплый голос обухом бьет по голове – Эгг едва не выпрыгивает из своей белой шубки. Он жмурится, обессиленно хватается за дверной косяк и начинает медленно поворачиваться, чтобы лицом к лицу встретиться со своим создателем. Эгг открывает глаза. Поднимает их на Айзека. Его огромный силуэт вырисовывается всего в нескольких шагах от Эгга. На лестнице – без окон, без света – он выглядит особенно устрашающе. Вместо глаз Эггу мерещатся черные дыры. Выражения лица не разобрать. Не разобрать ничего: маска Айзека обратилась гранитной плитой, нависшей над Эггом пугающим возмездием. Проступающая из темноты фигура напоминает человека разве что отдаленно. Скорее, оставшуюся от прежнего Айзека тень. Эгг содрогается. Ему не нужен свет, чтобы знать, что Айзек не улыбается.

– Тебе нельзя здесь находиться.

В самом деле, что он здесь делает? Эгг и сам не знает ответа. Зато знает, что оказался в ловушке между готовым взять на себя роль молота Айзеком и наковальней пустой комнаты и что путей к отступлению у него нет. Эгг оглядывается на кроватку, на фреску – и снова переводит глаза на Айзека. Айзек тоже смотрит на кроватку и на фреску. В конце концов его взгляд замирает на Эгге. Повисает долгая пауза. Эгг судорожно пытается подобрать слова, чтобы объясниться, но прекрасно понимает, что время разговоров прошло. Теперь он знает, куда сбегал Айзек. Знает, что он скрывал. И вот в этом гнетущем, оглушительном безмолвии он запоздало понимает, что тайна Айзека должна была остаться по ту сторону запертой двери.

– Убирайся, – дрожащим голосом говорит ему Айзек. Он вскидывает трясущуюся руку и указывает вниз, на лестницу, на такую далекую входную дверь. В самую тьму. – Выметайся из моего дома. – Все громче, все злее.

Эгг стоит как вкопанный. Айзек бросается вперед, рывком преодолевает две разделяющие их ступеньки и грубо хватает Эгга за тощее бескостное белое плечо. На этот раз он кричит.

– Убирайся из…

Эгг начинает паниковать. За неимением других вариантов он прибегает к последнему средству – к своему волшебному прикосновению. Едва оказавшись на верхней ступеньке, Айзек чувствует, как она уходит у него из-под ног. Он снова погружается в мысли Эгга. Или это Эгг ныряет в мысли Айзека? Так или иначе, перед ним распахивается знакомая черная бездна. Одной рукой Айзек все еще впивается в плечо Эгга, а другой держится за дверь, в которую упирается лестница, но его желудок стремительно возносится в верхние слои атмосферы – и вот он уже не в своем доме и даже не на своей планете. Он дрейфует в пустоте, дрожа и пытаясь отдышаться. Он в ярости, но ему не на чем выместить свою злость. Он пробует сосредоточиться. Пробует выровнять дыхание. Пробует хоть что-нибудь разглядеть. Поначалу он не видит ничего, кроме обступившей его темноты. Потом вдалеке снова появляется мерцающая точка, которая постепенно растет, будто подплывающая все ближе звезда. Айзек ожидает увидеть ту же спасательную капсулу. Но его ожидания не оправдываются: к нему летит какой-то мяч. Нет, не мяч – сверток. Туго перемотанный тканью сверток в форме яйца. Его-то Айзек и видел в прошлый раз внутри капсулы. Он предполагает, что это Эгг. Но, когда сверток подлетает ближе, он понимает, что ошибается. В отличие от спасательной капсулы и огромного корабля, этот комок не выглядит странной штуковиной, призванной бороздить бесконечный космос. Это что-то, завернутое в одеяло, оплетенное парой человеческих рук, прикрепленных к человеческому телу с человеческой головой, человеческим лицом и человеческой улыбкой. Неизвестный улыбается свертку, потом поднимает глаза – и улыбается Айзеку. Айзек с ужасом узнает в нем себя.

Он начинает задыхаться и выпускает руку Эгга. Эгг пулей вылетает в открытую дверь и сбегает вниз по лестнице, а Айзеку все никак не удается глотнуть хотя бы немного воздуха. Едва осознавая, что пустота выплюнула его обратно на Землю, он распластывается по ковру, устилающему пол комнаты на верхнем этаже дома. Его тошнит. Он хрипит, катается по полу, вдавливая ладони в собственную грудь. Потом он хватается за живот, потом за голову, потом зарывается в руки лицом. Голова идет кругом, разум в одно мгновение наводняет все то, о чем он пытался забыть. Кокон изо лжи, который он старательно вил вокруг себя все это время, рушится, будто не прошедший крещение градом картонный шалаш. Айзек встает на корточки на полу детской, стараясь не смотреть на недорисованную фреску и на собранную лично им кроватку. Восприятие всех недавних событий меняется, будто изображение на стереограмме[62]. Он будто наяву видит ужасающую громоздкую металлическую конструкцию метров пятнадцать в высоту – ту, из бездны. Никакой это не космический корабль. Это больница. Видит одинокую прозрачную коробку, путеводным маяком мигающую посреди пустоты. И это вовсе не спасательная капсула. Это крошечная кроватка под стеклянным куполом. А еще он видит в своих руках сверток из одеял, видит, как он исчезает, чтобы возникнуть за стенками все той же прозрачной тюремной камеры. Это не Эгг. И не какое-то другое яйцо.

Это его сын.

Девять

Может быть, Айзек Эдди – призрак? Вот уже несколько месяцев он все больше растворяется в канве бытия, он ходит по земле, но живет в совершенно иных измерениях. Он вскидывает правую руку – вверх, выше, еще выше – и удивляется, что сквозь ладонь не просвечивает небо. Он фокусирует взгляд на своих пальцах. Фокусирует его на небе. Оно не настоящее – он сам нарисовал его на стене все еще пустующей детской. Наконец он решается посмотреть на кроватку, в которой так ни разу никто и не спал. Айзек сторонился этой комнаты. Но кто может его винить? Все эти месяцы он бродил по собственному дому неприкаянным призраком и не мог найти в себе сил лицом к лицу встретиться с тем, что скрывалось за запертой дверью. Он боялся. И все еще боится. Он вообще не помнит, каково это – жить без страха.

Айзек не всегда был призраком – когда-то он был отцом. Но бояться он начал задолго до того, как примерил на себя эту роль. Не то чтобы он не хотел детей. Отнюдь. Он зарабатывал на жизнь рисованием. Его жена была детской писательницей. Конечно же, дети входили в их планы. Но… Отцовство всегда казалось Айзеку чем-то, что случается с другими, со взрослыми. Отец должен подавать пример – Айзек и поесть-то не способен, не обляпавшись. Он не хотел взрослеть, каждый раз ему казалось, что он успеет со всем разобраться чуть позже – глядишь, не завтра растить нового человека. И вот, вплотную приблизившись к тридцати, Айзек с ужасом осознал, что пора обзаводиться детьми, а он проспал все возможности подготовиться. Он так и остался большим ребенком – куда ему своего? Разве он не прав? Видимо, нет. Замахать в панике руками и сообщить Вселенной, что он не готов, Айзек не успел: судя по положительному результату теста, сделанного после презентации третьей книги, у мироздания было свое мнение на этот счет. Неудачи всегда жались по углам жизни Айзека, подстерегали его, вселяли беспрестанный страх подвести близких. Отцовство имело потенциал стать самым большим его провалом из всех. Возможно, именно поэтому его охватил доселе незнакомый ужас.

– Все будет хорошо, Айзек.

В памяти возникает тот снежный день, тот разговор на мосту. Мэри была уже на третьем месяце беременности, а Айзек по-прежнему едва сводил концы с концами. Заказов не поступало, он медленно скатывался по дорожке, вымощенной сомнениями и неуверенностью в себе. Ребенок был на подходе, а их семейный бюджет трещал по швам из-за ничтожно маленького вклада Айзека. Куда им еще один рот?

– Если бы все было хорошо, тебе не пришлось бы меня успокаивать.

– Ты сам себе все напридумывал. Мы разберемся с деньгами – мы всегда со всем разбираемся. Что тебя гложет?

– Чувство, что я все испорчу.

– Если мы что-то и испортим, то вместе.

Это была самая короткая их ссора, но именно она отпечаталась в памяти Айзека лучше всех прочих. Он, не подумав, ляпнул то, чего говорить не следовало. Даже тогда он прекрасно понимал, что в одиночестве ему будет только хуже. Он до сих пор, как наяву, видит призрачную дымку горячего дыхания Мэри, клубящуюся над ледяной водой.

– Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому?

Она вихрем унеслась прочь – только снег жалобно заскрипел под ее быстрыми шагами. Скоро они сели в машину и двинулись обратно на юг, но ледяное напряжение между ними и не думало оттаивать. Айзек так и не извинился, даже когда его раздражение сошло на нет. Зачем? Не могла же Мэри не понять, что он просто сморозил глупость – сгоряча. А к утру они уже помирились. В конечном счете она оказалась права: у Айзека снова появилась работа, деньги перестали быть проблемой. Жизнь налаживалась. Айзек рассматривает кроватку, переводит взгляд на фреску. Сидя на коленях посреди притулившейся под самой крышей детской комнаты, он позволяет себе вспомнить – вспомнить все. Как он месяцами обкусывал ногти. Как неделями не мог найти себе места. Как осознал, что на волнение времени не осталось. Как, разбудив его душной августовской ночью, Мэри сказала:

– Началось.

Как он, в панике и исступлении забыв об осторожности, гнал по старому мосту на окраине города, как визжали шины, когда он влетал на больничную парковку. Как держал Мэри за руку все двенадцать мучительных часов, которые они провели в родильной палате. Ох, сколько было воплей! Иногда к крикам присоединялась даже Мэри. Все прошло как в тумане. Он помнит больно впившиеся в ладони ногти, смоченные прохладной водой полотенца, окровавленные простыни. И вдруг все закончилось. Мэри крепко заснула. Акушерка с улыбкой вручила ему сверток из одеял. И больше Айзек не боялся.