Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 12)

А вот и она. Он отрывает взгляд от журнала и любуется ею. Безмятежная, возникшая словно из ниоткуда, Мэри напоминает спустившееся на землю божество. Она выделяется среди снующих по тротуару людей, будто подсвечена бьющим с небес прожектором. На самом деле заметной ее делает рост чуть больше ста восьмидесяти – она на целую голову выше всех бывших девушек Айзека. Конечно, Мэри к своим девушкам он причислить не может. Пока. Она стоит метрах в пятидесяти от него. Холодный оттенок зеленоватых глаз и теплое свечение медовых волос среди серых лиц пробегающих мимо незнакомцев делают ее похожей на цветок, пробившийся из трещины на асфальте. Она ищет его взглядом – и Айзек позволяет ей искать. Он стоит в бурном потоке людей, его то и дело толкают, с неба начинает накрапывать дождь – он едва замечает все это. Айзек прикрывает макушку журналом и улыбается, наблюдая за ней. Он старается запечатлеть этот момент, рисуя ее образ в воображении, как Боттичелли рисовал свою Венеру. Ее высокий лоб, острый подбородок, ее сияющие, ищущие его в толпе глаза. Ее губы, уголки которых приподнимутся, как только она увидит его. Возможно, Айзек всегда мысленно возвращается к этому моменту, потому что именно тогда он понял, по-настоящему понял, что Мэри – единственная. Она остается его единственной по сей день. И останется. Не будет другой Мэри – только ее портрет, воспоминание, зарисованное на обратной стороне его век, возникающее перед Айзеком всякий раз, когда он закрывает глаза. Иногда он задается вопросом, не выцветет ли это воспоминание. Или хуже: не исказится ли ее образ, не начнет ли память его менять – день за днем, неделю за неделей, год за годом, пока у Мэри из его головы и Мэри из его прошлого не останется совсем ничего общего? Поймет ли он это? Теперь она существует только в его воображении: высокая, бледная, с рыжеватыми волосами – его яркая Мэри на фоне серого неба, серых зонтиков и серых лиц, не подозревающая, как внимательно он за ней наблюдает.

Мэри была другой – не как Айзек. Оказываясь в многолюдных местах, она никогда не чувствовала себя в своей тарелке. Она любила Лондон, но предпочитала ему родную ферму. Предпочитала сидеть на мосту неподалеку от дома, в котором выросла, и вдыхать свежий воздух. По иронии Айзек, пребывая в глуши, очень быстро начинал тосковать по суете большого города. Они нередко расходились во мнениях, но главным камнем преткновения всегда становились споры о том, насколько сельской должна быть их совместная жизнь. Айзек никогда не считал себя отъявленным горожанином, но севернее Вала Адриана[23] жить отказывался. Купленный ими дом стал компромиссным вариантом – они поселились в зеленом пригороде с терпимо скорыми электричками, готовыми доставить затосковавшего Айзека в город. С фермой они решили пока не торопиться.

Родители не собирались оставлять Мэри дом и угодья, переходившие в их семье из поколения в поколение. Эта честь досталась ее братьям – близнецам Дункану и Деннису, которых из-за неразлучности и схожести с откормленными хайлендами[24] она называла Твидл-Дун и Твидл-Ден[25]. Прозвища к ним не привязались – как и они не были привязаны к своей сестре – и вызывали у обоих разве что любезные улыбки. Яркие огни Лондона прельщали обоих куда меньше, чем уход за ягнящимися овцами, поэтому наследниками дела Морэев стали именно они – не по праву первородства, но по духу. Так или иначе Мэри не уставала кичиться своей «шотландскостью» – и жизнь в городе ничуть не подкосила ее «племенную» гордость. Скрыть происхождение ей в любом случае было бы непросто: ее выдавали медово-рыжие волосы, которые солнце порой окрашивало в совсем уж морковный, и бледная кожа, моментально сгорающая без мощного защитного крема. Айзек, который на правах прожженного лондонца подходил ко всему с известным цинизмом, любил дразнить ее.

– Ты переехала сюда в восемнадцать лет и уже никогда не вернешься, – напоминал он ей. – Твои братья – шотландцы, а ты… Сейчас тебя и северянкой-то с трудом можно назвать, не говоря уже о том, по какую сторону баррикад ты живешь.

Ну и охламон же ты.

– Охламон? Это ж ирландское словечко. – Одно из его любимых.

И шотландское.

– Да какая из тебя теперь шотландка?

Уж получше, чем из тебя, охламон.

Мэри любила бывать за городом, но до прирожденной фермерши ей было далеко. Слишком много физической работы для человека, влюбленного в книги. Что касается Айзека, он и лопату-то держал с трудом, а уж водить трактор и доить коз не умел и подавно. Собственная ферма была чем-то вроде концепции, идеалистической картины спокойной жизни, которая однажды наступит. Конечно, ему пришлось бы научиться стричь овец, зато Мэри обещала собирать куриные яйца и насыпать корм цыплятам.

– Так и быть, когда состаримся, – отрезал Айзек поначалу.

– Так и быть, как только разбогатеем, – решил он некоторое время спустя.

– Ладно, но давай хоть до сорока доживем, – в конце концов сдался он.

Мэри не была синьорой эпохи Возрождения, какой запечатлелась в памяти Айзека. Ее твердолобости могли позавидовать самые упертые бараны, а ее идеализм частенько походил на фантазерство. Ферма была далекой мечтой, в которую она всем сердцем верила – не то чтобы из отсутствия здравого прагматизма, скорее из тоски по лучшим временам. Айзек всегда любил угождать людям – черта, часто соседствующая со слабоволием. По этой ли причине или по какой другой, но с каждым новым сумасшедшим годом идея Мэри о загородном фермерском доме из голого кирпича, в котором не будет никого, кроме его жены, детей, пяти коров и сорока цыплят, казалась ему все более привлекательной. Ах да, еще у них обязательно будет собака. Неизменным атрибутом фермы, на которой выросла Мэри, были бордер-колли. За тридцать лет своей жизни она застала трех или четырех. Кирсти, Клоду, Бонни и Клайда. Последний все еще жив – чего нельзя сказать о Мэри. Они и сами собирались завести собаку – просто откладывали это на следующий год. Раз за разом. И вот Айзек лежит в пустой постели в забытом городке вдали от Лондона и размышляет о том, что купил бы тысячу коров, если бы это помогло вернуть его Мэри.

Привет, шпион. Что, потерял меня?

Она и правда так сказала – на тротуаре возле станции Брикстон. А он и правда потерял ее. Заметив Айзека, Мэри растянула губы в дурашливой улыбке, которую он однажды до беспамятства полюбит. Но похожая на скот, брыкающаяся толпа усердно топтала тротуар и швыряла Айзека куда угодно – только не в нужном направлении. Все закружилось перед глазами: раскрытая газета, в мгновение ока превращающаяся в цветочный киоск, высокий мужчина в плаще, маленькая женщина с огромным зонтом… А Мэри исчезла. Сердце Айзека замерло. Где она? Куда делась? Ее как будто инопланетяне похитили: вот она стояла в толпе и вдруг – испарилась, оставив после себя зияющий посреди забитого тротуара просвет. Может быть, тот небесный прожектор оказался захватывающим лучом космического корабля и навсегда забрал у него Мэри? Но что инопланетянам могло от нее понадобиться? И заче…

Привет, шпион. Кто-то потянул его за руку, и сердце тут же перестало грозиться пробить грудную клетку. Должно быть, облегчение отразилось на его лице – на губах Мэри вспыхнула проницательная ухмылка, а зеленовато-серые глаза игриво сверкнули – до сих пор сверкают в его памяти. Что, потерял меня?

Айзек никогда никого не терял. Только бесконечное множество бумажников, телефонов и ключей. А еще любимую джинсовую куртку – когда был в командировке во Франкфурте, несколько незначительных ставок – за покерным столом, бессчетное количество носков и, к огромному удивлению Мэри, один ботинок из пары. Он никогда никого не терял. Его сестра с мужем, его коллеги и друзья, даже любимые школьные учителя – все пребывают в добром здравии. Его родители, хотя им уже под семьдесят, до сих пор как огурчики. Его бабушки и дедушки были настолько древними, что умерли до того, как у него появилась возможность узнать их. Домашних животных у него никогда не было, поэтому ему не приходилось терять даже четвероногих друзей. Айзеку Эдди повезло – он никого не терял, он мог похвастаться на редкость не омраченной скорбью жизнью. Теперь он не уверен, можно ли считать это везением. Теперь ему интересно, были ли все эти неслучившиеся смерти учтены и вписаны высшей силой в историю его болезни. Айзек задается вопросом, походила ли каждая не пережитая им потеря на маленькую волну. Не объединились ли они все – человек за человеком, волна за волной – в огромное цунами, которое начисто смело его жизнь. Смерть Мэри была для Айзека равносильна одновременной смерти всех близких людей. Он никогда никому в этом не признается, но он предпочел бы потерять всех до единого, если бы это значило не потерять ее.

В реальной жизни Мэри отыскала Айзека. Но в его кошмарах этого никогда не происходит, и видеть один и тот же сон ночь за ночью означает ночь за ночью ее терять. Вот он стоит у дверей станции метро «Брикстон», совсем не похожей на тот Брикстон, который он знает, и любуется своей Мэри, идущей в небесном столпе света. Чего-то не хватает, но он отчаянно не может понять чего. Он зовет Мэри по имени, но она его не замечает. Она без очков. Начинает накрапывать дождь, Мэри заслоняет глаза ладонью. Она выглядит расстроенной. Он хочет докричаться до нее, пообещать, что все будет хорошо. Ему тоже приходится прикрыть глаза, но толпа так похожа на скот. Брыкается. Топчет тротуар. Швыряет Айзека куда угодно – только не в нужном направлении. Все кружится перед глазами: раскрытая газета, в мгновение ока превращающаяся в цветочный киоск, высокий мужчина в плаще, маленькая женщина с огромным зонтом… А Мэри нет. Сердце Айзека замирает – и никогда уже не начинает биться. Он выкрикивает ее имя, но никто не отвечает. Он молотит кулаками по серым пальто и зонтикам, пытаясь заставить море таких же бесцветных лиц расступиться перед ним, как перед новым Моисеем. Он прорывается к месту, на котором только что стояла Мэри – к по-прежнему пустующему просвету в бегущей толпе. Никто не тянет Айзека за руку. С неба льет как из ведра, и Айзеку кажется, что он может утонуть. Он выкрикивает ее имя, но Мэри нет. На этот раз он знает, что потерял ее навсегда.