Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 14)

– Доброе утро, – наконец отваживается заговорить Айзек.

Существо непонимающе хлопает глазами и, поразмыслив, направляется к нему. Оно ковыляет через всю спальню и обходит кровать, торжественно сжимая в желтых ладонях испорченный тостер, как будто спешит преподнести ему подарок рождественским утром. Следом за ним по ковру ползет провод. Яйцо останавливается рядом с Айзеком: между кроватью и встроенными шкафами. С тем же выжидающим взглядом, что и раньше, оно разматывает руки и подносит тостер к лицу Айзека. Теперь, когда тостер завис прямо перед его глазами, ему удается получше рассмотреть последствия кулинарных экспериментов существа: черные как смоль, местами все еще догорающие ломтики хлеба; потрескивающую и лопающуюся, как попкорн, фасоль. Сам тостер раскалился настолько, что его серебристая поверхность зарумянилась до бронзового цвета. Он так и пышет дымом, словно паровой двигатель, способный привести в действие разве что истошно вопящую пожарную сигнализацию. Айзек понимает, что яйцо пытается всучить ему обжигающе горячий тостер. Айзек рассматривает явно асбестовые[32] пальцы маленького чудища, потом вскидывает руки – одна из которых в пару раз превышает нормальные размеры – и качает головой.

– Не могу, – объясняет он. – Слишком горячо.

Яйцо глубокомысленно кивает – и роняет угощение ему на колени. Айзек взвизгивает и подскакивает, бедрами подбрасывая тостер в воздух, – одеяло не способно уберечь от прикосновения раскаленного металла. Резким движением он хватает подушку и кидает ее на свои колени – сверху немедленно приземляется его упакованный в раскаленный металл завтрак. Неиллюзорная вероятность того, что на ногах останутся ожоги, беспокоит его несколько меньше вероятности возгорания наволочки. Айзек зажмуривается и изо всех сил дует на тостер. Потом опасливо приоткрывает один глаз. Убедившись, что пожара не предвидится, приоткрывает второй. Кажется, тостер начинает остывать, а его фасолевый камуфляж – впитываться в подушку. К счастью, он не схватил подушку Мэри – а другие его не волнуют. Пожарная сигнализация наконец умолкает, дым потихоньку рассеивается. Айзек с облегчением выдыхает и снова смотрит на яйцо. Твердое намерение отчитать его испаряется от одного только взгляда огромных щенячьих глаз. Айзек запинается. Яйцо кивает на тостер, а затем подтаскивает к мордашке покоящуюся на кровати ладонь и притворяется, будто кладет в рот еду, поразительно точно копируя движения Айзека, которые наблюдало накануне вечером на кухне. Надо сказать, на Айзека это зрелище производит некоторое впечатление.

– Уаб уоб, – произносит существо.

– Спасибо, – протягивает Айзек. – Выглядит очень вкусно, но…

– Уаб уоб.

– Просто я не то чтобы сильно голо…

– Уаб уоб.

Айзек понимает, что существо не примет отказа.

– Я не хоч…

– Уаб уоб.

– Я не смо…

– Уаб уоб.

– Я…

На этот раз Айзека обрывает не «уаб уоб». Существо хватает один из обугленных, пропитанных фасолевым соком ломтиков хлеба, снова разматывает длинную руку и впечатывает тост в лицо Айзека. Уже остывший бутерброд царапает его щеку, размазывая теплый соус по губам и ноздрям. Айзек не выдерживает и послушно открывает рот. Каким-то образом тост оказывается одновременно неприятно влажным и невероятно сухим. Чтобы прожевать и проглотить его, Айзеку требуется некоторое время. Кусок застревает в горле, но он не без труда проталкивает его дальше. Миссия выполнена. Здоровой рукой он утирает лицо и гладит себя по животу.

– Вкусно, – врет он. – Очень вкусно.

– Уаб уоб.

– Куда лучше, чем на вид.

– Уаб уоб.

Айзек понимает, что от него ждут еще одного укуса. Он чувствует себя достаточно виноватым, чтобы пойти на это. Он откусывает аккуратно, почти аристократично – главным образом потому, что боится сломать зубы, – и начинает так же осторожно жевать.

– М-м-м, – протягивает он, сопровождая свою ложь опровергающим ее содроганием.

Существо выглядит довольным – свою работу оно выполнило. С последним «уаб уоб» и выражением «всегда пожалуйста» на желтой физиономии оно разворачивается на пятках – если они у него вообще есть – и ковыляет прочь. Правда, топает оно не в сторону двери: яйцо снова обходит кровать и направляется к окну, чтобы, к вящему изумлению Айзека, раздвинуть шторы. Он прокручивает в голове вчерашний вечер, пытаясь понять, когда успел нанять яйцо в качестве камердинера. Может, пока Айзек спал, оно ознакомилось с «Аббатством Даунтон»?[33] Обдумать эту мысль ему не дает несколько более насущная проблема.

ДИНЬ-ДИНЬ

Айзек бросает усталый взгляд в сторону приоткрытой двери. Сколько часов прошло с тех пор, как он поговорил с Анной? Неужели Адам решил снова попытаться достучаться до него? Айзек переводит взгляд на яйцо. Нахмурив резиновый лоб, оно таращит на него свои огромные, полные любопытства глаза. Его ладони все еще цепляются за занавески, длинные белые ленты рук змеятся по ним пушистыми подвязками.

– Жди здесь, – велит ему Айзек.

Он выползает из-под одеяла и, шаркая, выходит из спальни. Уже на лестничной площадке он понимает: яйцо ждать не станет. Он буквально нутром чует. На самом деле он действительно это чувствует, потому что его уже дергают за край халата. Айзек качает головой, берет волю в кулак и тащится в кабинет Мэри, расположенный на другом конце площадки. Оказавшись в комнате, он не сводит глаз с ковра. Только бы не посмотреть на развешанные в рамках картинки, не бросить нечаянного взгляда на книжные полки и на монитор. Сегодня он еще не срывался и хочет продержаться хотя бы до тех пор, пока не выяснит, кто на этот раз обивает его порог. Он перегибается через стол, пальцы разбитой руки касаются лежащей на нем желтой тетради. Ее владелицу Айзек читал как открытую книгу, а вот ее записи всегда оставались для него запретной территорией. Айзек морщится и, как ужаленный, отдергивает руку. Пальцем здоровой руки он подцепляет край жалюзи и осторожно выглядывает в окно. На другой стороне улицы успела зацвести вишня. Надо же, он и не подозревал. Тротуар, дорога, припаркованные вдоль нее машины – все усыпано бледно-розовыми лепестками. Облетающие цветки можно было бы принять за снегопад, если бы не кристально чистое голубое небо и поснимавшие перчатки и шарфы прохожие. По противоположной стороне улицы одной рукой устало толкает пустую коляску измученный отец, в другой руке он держит ревущего младенца. Чуть ниже по улице громоздкий автомобиль пытается втиснуться на крошечное парковочное место. Ближе, под самым домом, на уровень ниже Айзека, яйца и окна, отделяющего их от внешнего мира, звонит в дверь неуемная гостья. На этот раз Анна пришла не одна: она стоит между мужчиной и женщиной в светоотражающих куртках. Она привела парамедиков. Нет, скорее, полицию. Офицеров из отделения общественной поддержки? Кем бы они ни были, они похожи на госслужащих. На очень обеспокоенных госслужащих. И они смотрят прямо на него.

– Черт! – слишком громко выкрикивает Айзек.

– Блоп! – вторит ему яйцо.

Айзек ныряет обратно за жалюзи и вжимается в книжный шкаф. Должно быть, они явились из-за пожарной тревоги. А Анна наверняка сообщила проверяющим, что на противника самосожжения он не похож. Айзек переглядывается с яйцом, которое уже солидарно пластается вдоль книжного шкафа. Оно явно не разделяет тревоги Айзека – главным образом потому, что не достает до окна и не знает, почему они кричат «блоп!». Оно непонимающе хлопает глазами, очевидно, ожидая разъяснений. Айзек опускает глаза и – приглушенным голосом – отвечает на безмолвный вопрос:

– Полиция.

Зря. Он показывал яйцу первых и вторых «Плохих парней». Оно знает, что появление полиции на пороге дома – по крайней мере в кино – ни к чему хорошему не приводит. Оно тут же воображает ломящихся в дверь спецназовцев в шлемах и бронежилетах. Воображает устрашающих мужчин со вскинутыми штурмовыми винтовками. Воображает переносной таран, которым они вышибают входную дверь. Воображает дымовые и светошумовые гранаты, летящие внутрь. Воображает, как его валят на пол, заковывают в крошечные наручники и сажают за преступления, которых яйцо, безусловно, не совершало. Вся эта цепочка ожидаемо повергает его в ужас.

– Блоп! – снова вопит оно и в панике хватается за шнур жалюзи.

Остановить его Айзек не успевает: жалюзи раскрывшимся парашютом взмывают вверх, и комната наполняется ослепительным светом. Айзек закрывает глаза руками и визжит так, будто и правда вот-вот загорится. Когда он снова обретает способность видеть, он еще раз ловит на себе взгляды Анны и ее полицейских компаньонов, жестом приглашающих его спуститься к ним. Айзек делает первое, что приходит ему на ум, – пригибается. Он стремительно ныряет вниз и с глухим стуком врезается в пол, выбивая из собственных легких весь воздух. Это резкое движение приводит яйцо в еще большую панику. Оно начинает верещать, крутиться на месте и попутно умудряется задеть складной стул, который тут же с грохотом падает на пол всего в нескольких сантиметрах от головы Айзека. Видимо, яйцо уверено, что теперь они оба вне закона. Оно беспокойно скачет по комнате, не переставая горестно завывать. Наконец оно находит дверной проем, вылетает на лестничную площадку и мчится вниз. Правда, поскольку Айзек снова лежит, прижавшись щекой к ковру, ему кажется, что оно катится по стене. Убегая, существо оголтело размахивает своими обыкновенно вялыми макаронными руками, будто надувной зазывала, которых иногда устанавливают на ярмарках.