Бо Со – Как убедить тех, кого хочется прибить. Правила продуктивного спора без агрессии и перехода на личности (страница 11)
Я почувствовал, как у меня вспыхнули щеки. Моей первой реакцией были непонимание и возмущение: о чем она говорит и кем себя возомнила? А затем я услышал в голове тихий голосок, решившийся задать более важный и тревожный вопрос: а может, она права? Я потянулся было к своему блокноту, но, заметив, что все попеременно смотрят то на Дебру, то на меня, замер, попытавшись сделать каменное лицо. Дебра тем временем продолжила свою вивисекцию, приступив к конкретному разбору моих ошибок.
– Заявление без доводов и доказательств («смертная казнь отвратительна») было голословным утверждением; заявление без доказательств («логика диктует нам, что смертная казнь призвана сдерживать преступность») было спекуляцией; а единственное заявление, базировавшееся на доказательствах («данный сбой процедуры в Джорджии четко показывает, что смертная казнь – мера в высшей степени ненадежная»), – обобщением.
Я отлично знал эти термины. Этим концепциям нас обучали при подготовке к школьным дебатам в первую очередь; они входили в базовый набор раздела по аргументации. С тех пор я выдвинул сотни аргументов, как на турнирах в лиге, так и в повседневной жизни. Неужели я что-то упустил?
Дебра произносила шипящие в словах
Тем вечером мы с родителями пошли ужинать в местный вьетнамский ресторан. Тесный зал, где семьи сидели за скрипучими столами буквально плечом к плечу, пропах бульоном и растительным маслом. Результаты прослушивания должны были обнародовать менее чем через час, я был благодарен за этот шум, повышенную влажность и сильные запахи – это отвлекало меня от навязчивых мыслей о том, прошел ли я его.
Сидя за столиком возле кухни, я пытался объяснить родителям, что все запорол. «Ну, не знаю, как по мне, ты все правильно сказал», – пожала плечами мама. «Члены комиссии должны знать правду, – подхватил папа, кивая и очищая вареную креветку. – В итоге это единственное, что имеет значение». Безупречная искренность в голосах родителей вызвала у меня приступ разочарования и злости, пусть и не слишком сильный.
Мои мама с папой редко на какую тему выдавали больше афоризмов, чем на тему «правды». Родители воспитывали меня на вере в то, что «правда всегда побеждает» – максима, которая в полной мере сочеталась с их христианской верой и с отвращением ко всякой чепухе в целом. По их мнению, попытки скрыть реальность не только подозрительны, но и обречены на провал. В один прекрасный момент правда выйдет наружу – это так же точно и неизменно, как то, что утром взойдет солнце.
Один из наших любимых семейных фильмов – картина 1992 года «Запах женщины», в которой Аль Пачино играет стареющего ветерана, ушедшего на покой и не находящего этого покоя. Его персонаж, Фрэнк Слэйд, слеп, вечно пьян и страшно вспыльчив. Родные, измученные его причудами, нанимают Чарли Симмса, ученика эксклюзивной частной школы Бэрд (парень из небогатой семьи, учится на стипендию), присматривать за ним в выходные на День благодарения.
Это фильм, в котором два главных героя постепенно становятся друзьями. Слэйд по ходу дела помогает Чарли стать личностью, а Чарли уговаривает Слэйда дать еще один шанс своей жизни. В Нью-Йорке они обедают в фешенебельном ресторане, Слэйд танцует танго с милой девушкой и носится на арендованном дорогом авто по улицам (а он, не забывайте, слепой). Но все это время над Чарли нависает темная туча. За отказ доносить на одноклассников, виновных в дурной шутке, ему предстоит предстать перед дисциплинарным комитетом, который рассмотрит возможность его исключения из школы.
И вот наступает день слушания. Чарли загнан в угол. Второй свидетель, парень из богатеньких, лжет, спасая свою шкуру, но Чарли отказывается делать то же, в результате чего раздраженный директор школы рекомендует комиссии исключить его. И тут появляется Слэйд. Он выдает пятиминутную тираду о смелости, лидерстве и мужественности. Недостаток структуры и выдержанной аргументации речи с лихвой компенсируется ее пафосом: «Я не судья и не присяжные, но вот что я вам скажу: этот парень никогда никого не продаст, чтобы купить свое будущее! И это, друзья мои, называется целостностью личности»[9]. Слэйд и Чарли выходят из зала победителями и удаляются под единодушные восторженные аплодисменты всей школы.
Этот фильм в полной мере отражал взгляды моих родителей – правда говорила в нем хриплым голосом Аль Пачино. Речь его была немногословной, непроработанной в деталях и, вероятно, именно поэтому на редкость искренней. Даже в столь скомпрометированной среде, как дорогая частная школа Новой Англии, такой голос невозможно было игнорировать. В борьбе с ложью правда всегда побеждает. В детстве я находил в этом фильме большое утешение, но, повзрослев, не раз ловил себя на том, что задаюсь вопросом: а как на самом деле ведут себя ветераны-алкоголики в залах судебных заседаний на северо-востоке Америки?
Кроме того, на тот момент – на дворе стояла середина 2010 года – мир завертело в вихре серьезных перемен. США вот уже несколько лет морочились с конспиративной теорией под названием «биртеризм»; медийные фигуры, участники ток-шоу и пользователи соцсетей наперебой муссировали ложное утверждение, будто президент Барак Обама родился в Кении. Подобные теории нельзя назвать беспрецедентными, но та была поистине потрясающей по охвату. Биртеризм освещался в мейнстримных СМИ с регулярностью, достойной лучшего применения. Согласно одному опросу, проведенному в марте того года, аж четверть респондентов считали, что Обама родился за пределами США и потому не имеет права быть президентом этой страны[10].
Даже на игровой площадке в моей школе, за полмира от Вашингтона, один наш одноклассник как-то заявил, что своими глазами видел в соцсетях материал, подтверждавший, что у Обамы проблема с местом рождения. Мы тогда его высмеяли, но меня сильно смутило, что парень, не особо держась за эту теорию и не опровергая ее, назвал ее интересной.
Сам президент США в посвященном этому вопросу интервью на NBC News выглядел таким же потерянным, как и остальные. Он признал существование «некого механизма, сети дезинформации, которая в эпоху новых СМИ может работать непрерывно». И выразил веру в то, что американский народ достаточно мудр, чтобы видеть свет сквозь эту чепуху. «И я не собираюсь слишком уж беспокоиться о слухах, которые где-то там ходят». Но самой искренней реакцией Обамы, кажется, стали его довольно раздраженные слова: «Не могу же я повсюду ходить со свидетельством о рождении на лбу. Факты говорят сами за себя»[11]. Оба высказывания были по отдельности верны, но несколько противоречили одно другому.
Сидя за столом в ресторане над дымящейся тарелкой фо, я то и дело возвращался мыслями к своему раунду против Дебры. Моя ситуация в нем – я считал свою позицию истинной, но не имел убедительных аргументов – казалась мне на редкость созвучной нашему времени. Во времена, когда правда оспаривалась и без особого труда скрывалась за пеленой лжи, рассчитывать на изначально присущую ей всепобеждающую силу было нельзя. Я думал, не должны ли мы, живя в такие сложные времена, переключить внимание с просто приобретения истины на приобретение навыков и мастерства в старой доброй работе по ее донесению до других людей.
Новости о результатах прослушивания пришли вместе с десертом. Я как раз погрузил ложку в жемчуга тапиоки, когда почувствовал вибрацию телефона в кармане. На загрузку электронного письма ушло несколько секунд. Мама прихлебывала чай, делая вид, будто ей все равно, что там написано. А вот папа чуть не вырвал телефон у меня из рук, наклонившись ко мне ближе некуда. Сообщение начиналось словами: «Мы рады сообщить, что вас отобрали в сборную по дебатам штата Новый Южный Уэльс».
Всю неделю до первого собрания сборной, запланированного на последнюю субботу мая, я изо всех сил старался не показывать своего волнения. Новости о том, что я прошел прослушивание, вызвали в школе небольшую, но вполне заметную волну. Друзья и учителя – по правде говоря, не совсем уверенные в том, насколько престижно быть членом сборной штата по дебатам, – ограничивались расплывчатыми восторженными фразами вроде: «Ого, сборная штата! Ну и как оно тебе?» Я от этого испытывал некоторый дискомфорт, ведь факт моего отбора реальной картины не менял: я оставался тем же пятнадцатилетним подростком, который неделей ранее пришел на прослушивание, и ему там здорово надрали задницу. Но ожидания моих родителей, учителей и сверстников с каждым днем все дальше отходили от этой истины. В пятницу вечером я долго лежал в постели, не в силах заснуть, и думал об огромной пропасти между тем, кто я на самом деле и чего от меня ожидают окружающие.
Стороннему наблюдателю было бы очень трудно определить, что объединяет двенадцать ребят, собравшихся в девять часов пасмурным субботним утром у входа в школу для девочек в Сиднее. Я и сам вряд ли смог бы это сделать. Среди нас, например, были капитан футбольной команды, прибежавший прямо с матча; симпатичный ботан, знаток классической литературы и музыкального театра; экстраверт, который, казалось, всё про всех знает, Дебра и я. Но затем дверь распахнулась и мы услышали слова, в какой-то мере решавшие эту трудную задачу: «Сборная штата по дебатам! Добро пожаловать!»