Блэр Вилкс – Тайна замка Серых олив (страница 4)
Жюли заметила в его словах лёгкий намёк: «Поможет ли маркиз, или придётся искать иные пути». Она поинтересовалась, есть ли уже подписанные договоры, на что мэр неопределённо пожал плечами:
– Пока нет. Но время покажет. Или маркиз найдёт с нами общий язык… – он усмехнулся, отводя взгляд, – …или же его владения окажутся, как бы сказать, не столь целесообразными.
Жюли ощутила в голосе мэра безжалостную решимость: если маркиз не согласится на совместный проект, его могут попросту «прижать», используя финансовые трудности. Это подтверждало то, что сказала виконтесса: деньги играют ключевую роль в предстоящем бале, и кто-то явно рассчитывает на кусок земель де Лабор.
– Если вдруг захотите упомянуть это в статье, – добавил мэр, хитро прищурившись, – буду рад поделиться подробностями. Только имейте в виду: я всегда рассчитываю на плодотворное сотрудничество с представителями замка.
Его слова звучали почти как скрытая угроза: мол, или вы на моей стороне, или мы окажемся по разные баррикады. Жюли поблагодарила мэра и, изящно выйдя из этой скользкой беседы, отправилась обратно в здание.
Возвращаясь по коридорам, Жюли невольно вспоминала услышанное за последнее время. Жак давит на Элоизу, вероятно, желая укрепить своё положение и надеясь на её приданое. Виконтесса констатирует, что маркиз находится в долгах и нуждается в богатых покровителях. Мэр городка нацелился отхватить лакомый кусок земель под туризм. И все эти интересы должны сойтись на благотворительном балу уже завтра…
Среди множества голосов и шорохов, Жюли вдруг почувствовала, как замок будто бы «затаил дыхание» – словно старинные каменные стены понимали, что нечто опасное приближается. Как в пьесе перед кульминацией, все участники драмы занимали свои места, и оставался лишь один рывок до грядущего события, которое изменит их судьбы.
«Да, – подумала Жюли, на миг задержавшись у окна, за которым виднелся оливковый сад. – Сюжет здесь закручивается лихо. Надо быть начеку: в такой обстановке самое безобидное слово может стать искрой, а маленький конфликт – полыхнуть пожаром, который приведёт к трагедии».
С этими мыслями она направилась к выходу, подготавливаясь к завтрашнему вечеру. И впервые у неё мелькнуло ощущение, что этот бал рискует обернуться вовсе не мирным сбором средств, а театром скрытых страстей, где каждый стремится урвать себе что-то значимое… и кто знает, до чего это доведёт.
Глава 5. Бал: праздничная суета
Вечер опустился на Замок Серых Олив бархатными серебристыми сумерками. Кованые ворота были распахнуты настежь; по гравию шуршали автомобили, лимузины мерцали хромом в свете факелов. Высокие фонари одним махом превратили двухсотлетний двор в сцену оперетты: струны скрипок звенели откуда‑то с балкона, а в раскрытые окна вырывались аккорды рояля.
Жюли Дорье, в лаконичном чёрном платье и с камерой через плечо, перешагнула порог – и тут же ощутила тонкий, словно жасминовый, аромат свежих роз, смешанный с дымком от камина. Хрустальный свет люстр играл на мраморе парадной лестницы, а на подступах к бальному залу толпились гости: виконтессы в шёлке, депутаты в безупречных фраках, банкиры. Каждый улыбался шире, чем следовало, будто хотел убедить окружающих в собственной безупречной репутации.
У стола регистрации мадам Гайар вручала приглашённым пронумерованные карточки и, заметив Жюли, подмигнула ей сдержанно, как союзнице:
– Не потеряйте свой бейдж, мадемуазель Дорье. Сегодня вам понадобится проникнуть во все уголки замка.
– Атмосфера потрясающая, – ответила Жюли, взяв карточку «Пресса». – Ваши цветочные гирлянды видны издалека.
– Постарайтесь показать их в лучшем свете, – улыбнулась мадам Гайар. – Особенно для тех, кто вспомнит о чеке, пока танцует в вашем объективе.
Жюли прошла дальше. В бальном зале оркестр репетировал изящный английский вальс; в воздухе дрожал мягкий гул из разговоров и первых тостов. Она подняла камеру: щелчок – виконтесса де Лафонтен, грациозная, как лебедь; щёлк – мэр Бурже, жестикулирующий у портрета какого‑то бородатого предка де Лаборов; ещё щёлк – Элоиза в молочно‑голубом платье, слишком бледная для невесты, слишком одинокая для хозяйки праздника.
Жак Кавалье, появившийся за её спиной, ловко подхватил Элоизу под руку, словно не замечая, как она вздрагивает. Он улыбался широко, но его пальцы слишком крепко обвили тонкое запястье невесты. Когда Жюли навела объектив, жених едва заметно склонился к ушку Элоизы: слова скрылись в музыке, но по её побледневшему лицу репортёр поняла, что там было не признание в любви.
– Всё в порядке? – тихо спросила Жюли, когда Жак отвлёкся на подошедшего банкира.
– Разумеется, – ответила Элоиза с тонкой улыбкой. – Просто предпраздничные нервы. Поверьте, вы найдёте здесь куда более интересные темы, чем моё волнение.
Она отошла, оставив после себя ледяной шлейф беспокойства. Жюли успела заметить, как Элоиза, отвернувшись, положила ладонь на серебристую колонну, словно искала опоры.
К девяти часам зал заполнился до отказа. Слуги сновали как тени, подавая фуагра, малиновое сорбе, а изысканное шампанское прохладным туманом оседало на хрустале. Маркиз де Лабор появился лишь тогда, когда музыка замерла. Он шёл по центру, опираясь на трость, в тёмно‑бордовом фраке, словно кардинал, сохраняющий последние следы величия.
– Позвольте поприветствовать вас в старинных стенах моего дома! – его голос прорезал перешёптывания. – Сегодняшний вечер – не только праздник, но и акт благотворительности. Пусть наши сердца и кошельки будут открыты ради наследия, которое мы обязаны сохранить для потомков.
Он приподнял бокал, но взгляд его метнулся между гостями быстро, почти настороженно: на мэра, на Жака, на виконтессу. «Он словно ищет, кто предаст первым», мелькнуло у Жюли. Камера щёлкнула ещё раз, и объектив словил момент: жёсткую линию скул, тонкий излом губ, руку на трости, сжатую так сильно, что побелели пальцы.
После короткой речи оркестр ударил первый такт вальса, и пары закружились. Маркиз, однако, не пошёл танцевать: он отступил к краю зала, словно ловец янтарных мотыльков, наблюдая, как гости порхали вокруг. Жюли, прячась за мраморной колонной, видела, как он пригубил шампанское, тогда как другая рука почти незаметно дрогнула – нервный тремор, который тот тут же спрятал за манжетом перчатки.
– Мадемуазель, – раздался шёпот. Рядом оказалась виконтесса де Лафонтен. – Слышала, вы делаете фотографии. Не поделитесь со мной пробным кадром? – она улыбнулась, но во взгляде скользнул меркантильный блеск.
– С удовольствием, – ответила Жюли, показывая миниатюру на экране. Виконтесса одобрила, но тут же наклонилась к уху журналистки:
– Знаете, дорогая, я бы посоветовала вам особенно внимательно снять эту ночь. Может статься, она войдёт в историю города…
Жюли едва успела спросить, что это значит, как виконтесса сменила тему, точно опустила бархатную занавесь. «Опять намёки», подумала Жюли. «Что же все они скрывают?»
Позднее гости разделились по группам, мэр Бурже перехватил маркиза у стола с устрицами. Жюли оказалась рядом случайно, спрятавшись за декоративным пальмовым кустом. Голоса были тихими, но не настолько, чтобы она не уловила некоторые фразы.
– …не лучше ли сегодня же объявить о нашей сделке? – настаивал мэр. – Публика расположена, чек будет подписан моментально.
– Время ещё не пришло, – ответил маркиз резко. – Я предпочитаю сначала рассчитать все варианты.
– Вариантов осталось не так много, – мэр нахмурился. – Не упустите последний.
Маркиз бросил на собеседника взгляд, в котором читались и гордость, и отчаяние старого игрока. Жюли успела щёлкнуть камерой – шепот затих, а снимок сохранил фрагмент их спора в жестах: мэр с протянутой рукой, маркиз – как скала, неподвижный, но готовый обрушиться.
Часы били одиннадцать. Сервировали десерт: миндальное суфле с лепестками лаванды. Жюли перебирала записи, когда к ней почти незаметно подошёл интендант замка – седовласый мужчина в пиджаке.
– Мадемуазель, – тихо проговорил он, – маркиз просит вас быть рядом со сценой ровно в полночь. Он собирается сделать важное объявление.
– Конечно, – кивнула Жюли, настороженно отмечая: «важное объявление» – словно фанфара перед оскалом суровой правды.
На циферблате – без семи двенадцать. Оркестр сбавил темп, гости собирались полукругом перед роскошной эстрадой. Жюли встала у лестницы, камеру наготове. Маркиз уже поднимался на помост, держась за трость, словно за скипетр. В зале разливалось ожидание.
«Странно, – подумала Жюли, посмотрев на Жака, Элоизу, мэра, виконтессу – каждый из них бледен, словно знает, что услышит. – Чего же боятся все эти люди?»
Маркиз оглядел зал, но внезапно засеменил тыльной стороной ладони по помосту, будто проверяя что‑то на прочность, и остановился. Голоса смолкли. А потом… неожиданно погас свет.
В зале раздался короткий вскрик, струна скрипки выдала писклявое фальшивое «фа», откуда‑то метнулась чья‑то тень. Жюли прикусила язык – тишина была такой густой, что было слышно треск свечей. Спустя мучительные секунды электрический свет вспыхнул вновь.
Маркиз стоял на том же месте, но рука с тростью дрожала сильнее. Лицо его побелело, как мрамор под канделябрами. Он отряхнул лацкан и прохрипел почти неслышно: