Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 149)

— В сложившихся обстоятельствах можно заявить о sindroma unicuma Gobuli* в научных кругах, — предложил профессор. — Провести серию опытов, исследований… При правильном подходе открытие может стать сенсацией. Опубликуем дневники Гобула, расскажем правду о его работах.

— Об открытии можете заявлять сколько угодно, но Эву не впутывайте, — сказал Мэл. — Ваша теория об её якобы даре — блеф. Вы оправдываете свои и чужие слабости, сваливая вину на одного человека. Это недоказуемо и попахивает некрасиво.

— Если желаете, я докажу, — произнес профессор с угрозой.

— Нет, — возразил Мэл. — Обнародуете домыслы о "даре" Эвы — и я тоже не стану молчать. Поверьте, мне есть, что рассказать. Считайте, Эва оказывает влияние и на меня.

Я метнула испуганный взгляд на профессора. Ни о чем предосудительном никому не говорила! А если бы сказала, то задушилась бы собственным языком.

Деканы примолкли, не стала высказываться и проректриса. Однако Альрик не испугался.

— Кто дал вам право принимать решения на неё? — кивнул на меня. — Уж не Ungis Diavoli*? По-моему, этого недостаточно.

— Более чем, — ответил Мэл.

Серое насупившееся небо, мокрый асфальт, дождь плачет.

Мой дар и проклятие — быть катализатором чужих желаний.

Кто знает, может быть, Некта передумал и вместо того, чтобы сожрать, вывел меня из подземелья, подарив на память странное "колечко"? И Радик поступил неадекватно, сперва признавшись черствой девице в светлых чувствах, а затем лишив себя жизни. Вот почему бесплотный дух парнишки указал на меня! Радик ни за что не решился бы на отчаянный шаг, не будь меня рядом.

Тао Сян в сортировочной утиля обвинил, что я напевала и подзуживала, но, в конце концов, его "хоца" поддалась давлению.

Возможно, девица на новогоднем банкете станцевала канкан со стриптизом на столе под влиянием моего дара. Захотелось ей, видите ли. Кому-то хочется мороженко, кому-то — срочно устроить Армагеддон, а кому-то — сплясать спьяну на скатерти-самобранке.

А драка в "Вулкано", начавшаяся спонтанно? И мужчины, не бросившие меня в дыму. На них тоже повлиял мой дар?

Быть может, Алесс согласился на большую сумму при торге коньячной фляжки из особых соображений, но к решению подтолкнула я?

Если вспоминать ворохи событий, что случались с моим участием или без, то ни разу я не задумалась над логичностью их происхождения — ни в интернате, ни ВУЗах, где доводилось учиться. Жизнь текла, преподнося сюрпризы — хорошие и не очень, — и то, что я могла быть катализатором, не приходило в голову.

Профессор сказал, что совершил ряд бесшабашных поступков, поддавшись моему влиянию. Пойдя на принцип, он настоял на обете с обменом кровью, и теперь я — полиморф по прихоти злодейки-судьбы, а моя животная составляющая крепко привязана к своей половине. То есть к Альрику. Что делать? Как разорвать цепь?

В зеркале правдивости я не успела увидеть Михаслава Алехандровича и Мэла. Наверное, к лучшему.

Прежде чем забрать артефакт, Стопятнадцатый заботливо протер носовым платком отражающую поверхность.

— Specellum verity* открывает правду единицам, — поведал мне. — Это древняя магия, доступная избранным. Есть предположение, что артефакт создавался для вершителей судеб мира и их потомков. А на деле требуется особое восприятие. Сочетание диоптрий, так сказать.

Стало быть, или мои диоптрии совпали, или я — чей-то потомок, что маловероятно, или дар распространяется и на неживые предметы.

"Турба" вырулила на унылую набережную.

— Останови где-нибудь, — попросила я.

Мэл притормозил у обочины. Выйдя из машины, я пошла к реке. Дождик накрапывал, в тучах наметился просвет. Мэл выскочил следом и поднял над головой зонт, укрывая.

— Радик погиб из-за меня, — сказала я, глядя на серую речную рябь, изъеденную дождевыми точками.

— Нет, Эва. Он сдался из-за трусости. Он был слаб.

Я покачала головой. Совсем не утешает.

— А Петя тоже оказался слаб к моим чарам?

Ведь красиво начиналось — спасение под люстрой, плафон, аннулированный долг… Дальше понеслось хуже.

— Да. Взгляни на свою соседку. На Афку. Она не поддалась.

У Аффы всё впереди. Или у нее иммунитет. Как сказал Альрик, одни сдаются с потрохами, а других не берет. Мой дар разъедает как ржа. Кто-то стоек как нержавейка, а кто-то гниет трухой. Но ведь люди не при чем! Виновата я, толкая их на безрассудства.

Наверное, сказалось вслух.

— Твоей вины нет, — ответил серьезно Мэл. — Ты как лакмусовая бумажка проявляешь в окружающих плохие или хорошие качества.

— Хорошие качества незаметны, а плохие отражаются на мне. Штице чуть не изувечила, Касторскому страсть как хотелось подрессировать, в "Вулкано" едва не сожгли.

— Эва, я приложу все усилия, чтобы оградить тебя от неприятностей, — сказал Мэл. — Но ты сама им потворствуешь. Зачем-то пригласила Рябушкина в общежитие. А ведь я предупреждал относительно него.

— Мне хочется, чтобы Петя остался в институте, — пробормотала я, глядя на пластиковую бутылку, болтающуюся на волнах.

— Он должен осознать, — отозвался Мэл резко. — Пожалей ты Рябушкина, и он ничему не научится. Видишь, ему не хватало денег на хорошую жизнь. Полюбив семгу и красную икру, начинаешь воротить нос от кильки и мойвы. Кстати, из Рябушкина вышел никчемный вор. Я бы на его месте подложил артефакт в твою сумку и забрал бы, когда ты вынесла из института. Обычно таким образом выбирают лопухов-курьеров.

— Как бы он подложил, если мы с тобой постоянно вместе? — удивилась я.

— Так же, как попал в общежитие, когда я уехал, — заметил Мэл, вызвав мое смущение. Ведь я доверяла Пете. Я верила чемпиону и сейчас. Парень творил глупости не со зла. — Радуйся, что котелок Рябушкина варит туго, и по каким-то причинам спортсмен пошел провальным путем. Наверное, благодаря твоему дару, — хмыкнул он.

— Значит, ты все-таки поверил Альрику?

— Ну, скажем так… Я примерил к себе его гипотезу.

— Мэл, если я заставила тебя быть вместе… Прости. Не хочу удерживать насильно.

Он обнял меня и прислонился нос к носу. Мой — холодный, его — горячий.

— Замерзла, — констатировал и создал сверху теплый колпак. — Ты так и не поняла концепцию теории символистика. Эва… Я хотел быть с тобой с первой же минуты, как увидел. Хотел и боролся. "Нельзя, — говорил себе. — Кто ты и кто она?"… Заставлял, приказывал, пытался забыть… Но чем дальше, тем становилось хуже. Символистик прав. Желание жгло. Выедало кислотой. Ворочалось где-то в груди, отравляло неисполненностью. Подгоняло… Неудовлетворенное желание… А сейчас оно выполнилось, — улыбнулся он. — И теперь вот здесь — штиль, — положил мою ладонь к себе на грудь, у сердца. — Так что, Эва, если бы ты продолжила играть в кошки-мышки, я доконал бы тебя, себя, всех вокруг… Я не дал бы спокойной жизни ни тебе, ни себе, пока не добился бы своего. У меня, сама знаешь, терпения с гулькин нос. Что захотел — то беру, не раздумывая, и уже не отпускаю.

Приятно, что ни говори. Согревает не хуже теплого колпака над головами.

Мы помолчали.

— Что за опыты по материальному переносу? — спросил недовольно Мэл.

Ишь ты, вспомнил случайно оброненную фразу.

Я объяснила, когда и при каких обстоятельствах стала свидетельницей научного прорыва.

— Чтобы никаких опытов, — заявил он беспрекословным тоном. — И никаких символистиков. Вот он где у меня, — провел ребром ладони по шее.

Дождь опять зарядил мелкой моросью.

— Альрик рассказал о побережье много интересного, — поежилась я зябко. — Очень ценная информация. О каком родственнике он упомянул?

— Мой двоюродный дед. Комендант побережья в первые годы существования, — ответил Мэл. — Он делился со мной немногим. Я не знал о прививках. И о Гобуле не знал.

— А о долге?

— Знал. В нашем доме часть прислуги набирают с побережья. Неплохо, да? — хмыкнул он. — Платить не нужно. Только кормежка и одежда. Три года. Читай людей слева направо, внушай им что угодно…

Моя мама могла работать в доме Мелёшина-старшего. Я могла намывать там полы. А могла и не удостоиться высокой чести. Отправили бы в закрытую лабораторию, чтобы отрабатывать заклинания, например, deformi*.

Меня затрясло.

— И ты внушал? Читал мысли?

— Я не умею, — отрезал Мэл, нахмурившись. — Кроме того, не особо разделял тех, кто работал по найму, а кто — из-за долга.

К парапету набережной прибило волнами ветку с набухшими почками. Столица готовилась к взрыву юной зелени.

— Помню, отец приехал на побережье и попросил маму о разводе. Она согласилась, и он забрал меня на Большую землю. Сюда.

— Он спас тебя от уплаты долга. По-своему спас.

— Предлагаешь поблагодарить? — бросила я едко. — И тогда, и сейчас он считает меня ничтожеством. Каторжанская дрянь, бестолочь, недоумок… Думаешь, приятно слушать? Называй человека изо дня в день свиньей, и он начнет хрюкать.

— Перебор, не спорю, — согласился Мэл. — Но он воспитывал в тебе…

— … бойца, — прервала его. — Знаю-знаю. Спасибо папуле за счастливое детство.