Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 148)

Деканы переглянулись с пониманием. Ну, конечно, теперь любое преступление можно оправдать так: "Ах, в голове перемкнуло", а виновата в замыкании клемм Папена, прошедшая по коридору не в то время и не в том месте.

— Я бы понял, если бы ты просто стырил, но ведь ты подставил её, гад, — прошипел Мэл, и деканы, сгрудившиеся возле парня, вежливо оттолкали его в сторону.

— Понимаю, — промямлил побелевший как бумага Петя. — Признаюсь.

Да, знатно он перетрухал.

— Как же так, Рябушкин? — утер пот со лба Миарон Евгеньевич. Оно и понятно, распереживался человек. Чемпион по легкой атлетике, ведущий кузнец, проектировщик подземных судов, гордость курса — и влип в пренеприятнейшую историю. Украл, подставил невинного человека и попался.

— Не знаю. Мне пришло в голову, что Монька… Монтеморт стал рекламной афишкой, — выдавил Петя. — Позирует впустую. Лежит, сопит и не чует.

— Но в начале года страж задержал охранника с деньгами из кассы, — заметил воодушевившийся Стопятнадцатый. Как ни странно, его обрадовало, что виновником кражи оказалась не я, а другой человек. Словно бы Генрих Генрихович сбросил груз вины за то, что возвел на меня напраслину.

Стопятнацатый сказал, и деканы снова переглянулись, а затем посмотрели в мою сторону. Ну да, я как раз пробегала мимо и получила несколько висоров в качестве аванса за трудоустройство в архив. Заодно нашептала охраннику, что хватит бездействовать.

— Так то ж было в январе, — промямлил Петя. Осознание содеянного грозило обвалить его рассудок. — А в апреле Монька почти сдох. То есть я решил, что он того… болен.

— Капздец тебе, спортсмен, — пробился к несчастному парню Мэл, потирая кулак, но Стопятнадцатый опять оттеснил его в сторону.

— Почему вы решились? — спросила проректриса, кивнув на зеркало. Артефакт извлекли из тряпицы и поставили на столе. — Зачем?

— Деньги… — Петя еле ворочал языком, наливаясь краснотой. — Хотел продать…

О ужас! — закрыл он лицо руками.

Я воочию видела, как мечутся мысли в его голове. Что будет с родителями, когда они узнают? Отчислят из института — стыд и позор. Привлекут первый отдел, начнется следствие, суд, приговор. А дочка второго замминистра финансов? Ведь всё задумывалось ради того, чтобы закрепиться наверху и стать кем-то значимым вместо домашнего мальчика в шапке с помпоном-какашкой.

Эх, зря во мне тренировали шестое чувство. Простодушный Петя был как на ладони.

После того, как парня вывели из кабинета и велели ждать в приемной, собрался спонтанный консилиум. Решали судьбу чемпиона.

Мэл уперся и ни в какую не соглашался на полюбовное разрешение инцидента. Только огласка, чтобы впредь неповадно было.

— Сколько можно? Травят, нападают, подставляют, — возмущался он. — Вижу выход в том, чтобы бороться активными методами.

Альрик посмотрел на него снисходительно, мол, кто виноват в том, что травят, нападают и т. д.? Пострадавшая сторона как раз виновата в том, что её травят, нападают и т. д. Не фиг ходить и растравлять в людях тщательно гасимые желания. Вот, к примеру, Ромашка сдерживался из последних сил, а не утерпел и накапал яду в бокал.

Деканы и проректриса как люди, умудренные опытом, вели себя не столь категорично.

— Надо проявить осмотрительность, — сказал Михаслав Алехандрович.

А Миарон Евгеньевич молчал, пришибленный новостью о чемпионе-воре.

Консилиум заседал, и я, скучая, придвинула к себе легендарный артефакт, из-за которого разгорелся сыр-бор. Надо же, зеркало правдивости, — оглядела его со всех сторон. Обычное дамское, овальное, на подставке. Везет мне, однако, на артефакты.

Попробовать, что ли, заглянуть, как Стопятнадцатый? Что за невидаль в нем скрывается? Надеюсь, не очередное пророчество.

Первым в поле зрения попался мой любимый декан. В отражении он глядел на меня задумчиво, даже печально, и я бы сказала, с отеческой заботой. И вдруг я увидела, что он одинок. Что к зрелому возрасту, неуклонно скатывающемуся к той поре, когда его назовут преклонным, Генрих Генрихович неожиданно осознал, что рядом никого нет. Что грустно возвращаться домой в пустую квартиру, что наука больше не радует, что счастье девочки-подшефной ослепляет ярче солнца, заставляя пробуждаться зависть, которую он подавляет изо всех сил.

Я отпрянула от зеркала и воровато оглянулась. Реальный Стопятнадцатый спорил о чем-то с Михаславом Алехандровичем, и на лице его расцвели краски жизни, утраченные после известия о покушении Ромашевичевского.

Чудеса.

Следующей в плен отражения попала проректриса. Реальная Царица участвовала в дебатах о судьбе чемпиона, а Царица зеркальная смотрела на Миарона Евгеньевича с… Мои щеки загорелись, словно их натерли наждачной бумагой. Но вот зеркальная проректриса перевела взгляд с декана Пиния на меня, и на ее лице нарисовались неприязнь и холодность. Ноль симпатии, скорее, минус. Вынужденное терпение.

Почему-то увиденное в отражении не удивило. Интуитивно я чувствовала то, что подтвердило specellum verity*.

Однако затягивает.

Собственно, Пиний Миарон Евгеньевич. Отражение в зеркале возвестило о горячности, свойственной молодости, и о намерении совершить сенсационный прорыв в висорике, для чего не грех воспользоваться идеями группы второкурсников, всё равно обалдуи не догадываются о значимости открытия. А еще Миарон Евгеньевич знал о неоднозначном внимании проректрисы и застрял на перепутье. Декан находился в смущении, но склонялся к тому, чтобы извлечь выгоду из симпатии немолодой женщины.

Боже мой, — отодвинула я зеркало. Правдивость вышла боком. Теперь реальный Пиний виделся в другом свете. Меркантильный и расчетливый. Не так уж он хорош. Совсем нехорош.

Интересно, в каком свете увидел меня Стопятнадцатый, поглядывая по первости в зеркало? И почему позже стал разворачивать артефакт к стене? Потому что доверился?

Посидев, я снова потянулась к specellum verity. Определенно, оно как наркотик.

Следующим в объектив попал Альрик. Признаться, я взглянула на него не без внутренней дрожи возбуждения. Как и предшественники, реальный профессор о чем-то говорил, а профессор зеркальный смотрел на меня и… я растаяла в мгновение как мороженое. Вспыхнула спичкой и сгорела в шквале, коим одаривал его взгляд… Нежил, ласкал… Нет, это полиморфная составляющая, пробудившись, рвалась к нему и раздиралась в кровь. И внезапно меня осенило, к кому приводили лесные сны… Путались тропки, шуршала трава, приминался мох, в веселом беге мелькали опушки и рощицы… Я поняла, почему хозяин леса оттолкнул свою самку. Он позволил мне уйти, несмотря на наипрочнейшую нить, связавшую его с моим вторым "я", просыпающимся каждое полнолуние. Он отпустил. Разрешил. Но его доброта не беспредельна.

Отодвинув дрожащими руками зеркало, я оглянулась на Альрика. Реальный профессор смотрел на меня так же, как в отражении, и он знал о том, что показало specellum verity. Затем его взгляд, обугливающий нервы, переключился на проректрису. Доли секунды, а для меня — вечность. Животная составляющая заскреблась, завыла, порываясь к нему. Я залпом влила в себя стакан воды. Противная и теплая. Эх, охладить бы gelide candi*, но увы, не сумею. Могу лишь катализировать исполнение желаний.

— Спорим, обсуждаем, а между прочим, Эва Карловна имеет право решающего голоса как пострадавшая сторона, — сказал Михаслав Алехандрович, и все посмотрели на меня.

— Эва, прими правильное решение, — подтолкнул ненавязчиво Мэл.

А я давно приняла. Сразу же. Петя искренне раскаивался, даже интуицию не потребовалось призывать.

— Не хочу на занятия, — сказала Мэлу, когда суматоха улеглась, и чемпиона препроводили в деканат родного факультета. — Покатай по городу.

Должно улечься. Перевариться. Осмыслиться.

Мэл не стал спорить.

Странное мы являли зрелище. Поток разноцветных зонтиков тёк в институт по аллее, огибая нас, а мы неспешно шли в противоположную сторону, к воротам. И свора журналистов, метнувшихся к "Турбе" аки гончие, не вызвала прежнего раздражения.

Колеса автомобиля прорезали лужу, создав брызги выше кабины.

— Через квартал, — попросила я, и Мэл свернул в район, где жили невидящие. По стеклу машины ползли дождевые струйки, методично работали дворники.

— Нету ливнёвки, что ли? — пробурчал Мэл, бороздя глубокие озера на дороге.

Дома — низенькие, неприметные, с потеками промокших стен. Тихие сонные улочки… Мокро… Вселенская сырость — снаружи и в груди.

Дело с неудавшейся кражей решили умолчать. Пете предложили перевестись в другой ВУЗ по собственному желанию. Похожий факультет оказался на севере, где я проучилась почти полгода. Думаю, Петя ужасно обрадовался. Еще больше он радовался тому, что родителей не поставили в известность.

Мэл искрил недовольством, но сдержался.

Мне объявили устный выговор за нарушение студенческого кодекса. Я покаялась и заверила, что впредь не преступлю закон и порядок в альма-матер.

Консилиум принял решение перепрограммировать Монтеморта, углубив и расширив гипноз.

Когда улеглась эйфория после разоблачения неудачливого преступника, Стопятнадцатый неловко крякнул.

— Ну-с, любезные, подскажите, что нам делать с даром Эвы Карловны? Как прикажете защищаться? Альрик, тебе задание — разработать доспехи, — засмеялся громко и раскатисто. Давненько я не слышала смех своего декана.