Билли Фицпатрик – Твоя хорошая тревога. Как научиться правильно волноваться (страница 33)
В соответствии с принципом чистого, чётко определённого, целенаправленного и научного подхода к творчеству, были выделены два основных способа обработки творческого потенциала: спонтанный и преднамеренный. Спонтанное творчество относится к тем, казалось бы, необъяснимым моментам озарения, которые возникают из ниоткуда. Преднамеренная креативность, с другой стороны, является нисходящим стратегическим процессом, требующим усилий и ориентированным на решение проблем, поэтому она включает в себя сеть исполнительного контроля, а также сеть восприятия.
В 1890 году известный немецкий химик Фридрих Август Кекуле описал сон, приснившийся ему во время дремоты у костра. Сон о змее, которая сама себя ела, натолкнул его на мысль о круговой природе химического бензола, или бензинового кольца. Часто эта история приводилась в качестве демонстрации спонтанного творчества. Однако более поздний анализ показывает, что в то время другие учёные уже открыли и проиллюстрировали бензол как кольцеобразную структуру, и история со сном являлась творческим способом не разделять заслуг за это открытие. Если в первом случае речь идёт о спонтанном творчестве, то последняя интерпретация явно представляет собой пример преднамеренного креатива.
Есть ли польза от формирования чётких границ, разделяющих два типа творческого мышления? Я говорю «да». Как и в случае с созданием среды, позволяющей возникнуть потоку, чтобы почувствовать расслабление и вовлечённость в процесс творчества, необходимо приложить усилия. Да, искра озарения может возникнуть без усилий, но этому всегда предшествует определённая подготовка.
Творчество позволяет – даже поощряет – осознать все человеческие чувства, включая тревогу. Кроме того, беспокойство прекрасно справляется с задачей привлечения внимания к вещам, вызывающим эмоциональный отклик, что является важной частью творчества. Эмоциональная энергия – в форме негативных или позитивных чувств – часто служит вдохновением для творческой работы, такой, как искусство, письмо и музыка. Но производство этого искусства также требует познания. Взаимодействие трёх сетей, а также практическое различие между спонтанным и преднамеренным, эмоциональным и когнитивным процессом, поднимает важный вопрос о творчестве: независимо от того, насколько спонтанным или целенаправленным бывает творческое озарение, мозг всегда опирается на знания, хранящиеся в эмоциональных и когнитивных банках памяти. Как говорит нейробиолог Арне Дитрих,
Это объясняет, почему некоторые учёные предположили, что в творческом процессе существуют свои этапы(55):
1) подготовка с погружением в задачу или любопытством к теме или предметной области;
2) стадия инкубации;
3) генерация решений или сборка частей головоломки;
4) генерация критериев для оценки;
5) выбор и реализация.
Размышляя о развитии творческого потенциала, подумайте о том, как возбуждение, осознание и привлечение хорошей тревоги может помочь вам остановиться или смириться с разочарованием, стимулировать любопытство или вдохновить вас выйти из зоны комфорта и попробовать что-то новое.
Оказывается, те же процессы, которые обеспечивают творческое мышление, позволяют нам перейти от плохой тревоги к хорошей:
• Именно когнитивная гибкость позволяет нам переосмыслить ситуацию и уменьшить физиологическую реакцию на стресс.
• Способность поставить себя на место другого человека позволяет придумать другой способ восприятия нашей реакции на угрозу.
• Устойчивое и направленное внимание помогает нам лучше понять тревогу, а затем установить нисходящий контроль над реакцией на неё.
Творческое мышление не только укрепляет наш инструментарий для перехода от плохой тревоги к хорошей, но и появляется, когда вы находитесь в состоянии хорошей тревоги. Например, мозг творческих людей демонстрирует меньшую способность отфильтровывать постороннюю информацию; другими словами, они в меньшей степени сохраняют концентрацию внимания на чём-то одном(56). Следовательно, таким людям свойственна экспансивность и целостность мышления.
Эксперименты, направленные на развитие способности к разностороннему мышлению, показали, что мозг поддаётся «обучению» креативности(57). И узнала я об этом не понаслышке. У меня как у учёного-карьериста накопился список творческих озарений, которыми я очень горжусь. Некоторые из них – практические, некоторые – эзотерические (если вы много лет изучали электрофизиологию гиппокампа, вы поймёте, почему то или иное озарение на самом деле является творческим). Но, пожалуй, то озарение, которым я горжусь больше всего, родилось в результате напряжённой проблемы, которую мне предстояло решить.
Больше всего я горжусь своим исследованием в области нейронаук, в результате которого родился мой собственный опыт проявления творческих способностей, вызванных тревогой. Во-первых, нужно знать, что я потратила целых шесть лет на получение докторской степени. Я изучала области мозга, расположенные рядом с гиппокампом и имеющие большое значение для памяти. Работа носила увлекательный, но в то же время долгий и утомительный характер. Половина моих обязанностей заключалась в изучении связей этих областей (стоит отметить, что до тех исследований мы понятия не имели, как они связаны с остальной частью мозга). Я знала, что проводимые эксперименты могут стать поистине революционными – мы изучали ту часть мозга, которая провалилась сквозь трещины нейронаучных исследований, и мы подозревали, что она несёт в себе ключ к пониманию функционирования долговременной памяти. Но я также осознавала, что если у меня не будет хороших инструментов для отображения результатов анатомических исследований, я никогда не получу детальное представление о своих трудах.
Результаты проведённых мною исследований показали, что эти ранее не оценённые области не только тесно связаны с гиппокампом, но и получают множество информации со всего мозга и действуют как своеобразная воронка, собирающая данные и обрабатывающая их для гиппокампа. В ходе анатомических исследований я вводила специальный краситель в области мозга, на которые обращала внимание, и в итоге он переносился в структуры других клеток, проецирующих информацию в ту область мозга, в которую он был введён. Я провела сотни часов на протяжении всего периода обучения в аспирантуре, вручную отыскивая помеченные клетки и используя компьютерную систему, чтобы отметить их расположение на контуре тонкого среза, который я изучала. Поскольку исследуемые области получали проекции от обширных зон по всему мозгу, это означало, что у меня имелись сотни тонких срезов, которые нужно было кропотливо сканировать и вычёркивать меченые клетки одну за другой.
На эту часть ушло немало времени, но у нас было оборудование и хорошие микроскопы, позволяющие справиться с задачей. Я понимала, что потенциальная значимость моих выводов будет зависеть от умения передать влияние проекций и их значение для функций областей мозга. В исследованиях, проведённых до моего, использовался очень неточный способ изображения областей мозга и меченых клеток путём общих зарисовок поверхности с «художественным изображением» примерного распределения меченых клеток. Но этим иллюстрациям не хватало деталей об отдельных клеточных слоях и красивых узоров широкого распределения меченых клеток в мозге. Однако нашёлся более точный способ представить собранные данных, а заключался он в создании так называемой двухмерной развёрнутой карты мозга. Но это было на 100 % ручная работа, и автоматизировать процесс не представлялось возможным. Без дополнительной помощи я чувствовала, что мне предстоит восьми- или девятилетняя карьера аспиранта. Теперь понятно, почему предыдущие учёные предпочли более художественную, но качественную визуализацию мозга, описанную выше.
Ощущала ли я беспокойство и тревогу? Конечно, ещё как! Аспирантура представляла собой шестилетний период привыкания к двусмысленности научных исследований. Я знала, что работаю с учёными мирового класса, но это не гарантировало мне находку такого масштаба, на которой можно было бы основать докторскую диссертацию.
Я оказалась между молотом и наковальней; передо мной маячили годы «ручного» труда. Тогда я сделала единственное, что могла в этой ситуации: мне пришлось применить творческий подход. В течение нескольких недель я просто перебирала в уме возможные способы модификации метода или его автоматизации, чего раньше не было. Казалось, будто в моей голове все сети исполнительного контроля, внимания и воображения начали бурно перебирать идеи. И, конечно же, я чувствовала напряжение и переживала, что тысячи часов работы с микроскопом не приведут к такому важному научному прорыву, каким, по моему мнению, он должен быть.