Билл Меслер – Краткая история сотворения мира. Великие ученые в поисках источника жизни на Земле (страница 31)

Считая спонтанное зарождение невозможным, Пастер пришел к выводу, что причиной большинства заболеваний являются переносимые по воздуху микробы. Если теория о переносе бактерий по воздуху справедлива, вполне вероятно, что болезнетворные бактерии распространяются так же. Распространение болезней бактериями по воздуху решало основную проблему микробной теории – объясняло загадочный путь переноса инфекции без непосредственного контакта между людьми.

Поначалу большинство врачей, особенно в Британии, скептически восприняли идею о том, что источником болезни являются переносимые по воздуху микробы. Врачи часто находили бактерий в биологических образцах, но обычно считали их результатом, а не причиной болезни. Большинство британских врачей считали, что эти бактерии появляются в процессе спонтанного зарождения, и не верили в идею Пастера о том, что микробы способны распространяться по воздуху. Бастиан был главным поборником миазматической теории и утверждал, что его опыты по спонтанному зарождению более убедительно объясняют присутствие бактерий, чем теория Пастера. Бактерии не путешествуют по воздуху, а появляются спонтанно в результате инфекции. Таким образом, дискуссия о возможности спонтанного зарождения сплелась с дискуссией между сторонниками микробной и миазматической теорий заболеваний.

Еще одним влиятельным членом Икс-Клуба был блестящий физик Джон Тиндаль, занимавший престижную должность профессора естественной философии Королевского института. На этом посту он сменил великого Майкла Фарадея. Тиндаль завоевал прочную научную репутацию благодаря экспериментальному изучению электромагнитных свойств кристаллов. Позднее он значительно продвинулся в объяснении влияния инфракрасного излучения на состояние атмосферы и образование озона.

В свободное время Тин да ль увлекался альпинизмом. Он был первым человеком, поднявшимся на Вайсхорн – один из высочайших пиков Швейцарских Альп, – и одним из первых покорителей Маттерхорна. Во время экспедиции в Альпы в 1869 г. Тиндаль упал в горное озеро и серьезно поранил ногу об острый гранитный выступ. Рана воспалилась, и он чуть не умер от абсцесса. Тиндаль поверил, что за встречу со смертью были ответственны переносимые по воздуху бактерии. Он стал одним из главных защитников теории Пастера о причинной роли микробов в развитии заболеваний.

Встав на защиту микробной теории заболеваний, Тиндаль поссорился с Бастианом. Вскоре оба направили редактору Times целую серию писем по поводу микробной теории и спонтанного зарождения, и эти письма были напечатаны. Тиндаль воспринимал эту переписку как битву между профессиональными учеными и «шарлатанами» от медицины. Бастиан встал на сторону врачей, защищая их от вмешательства ученых других специальностей, не разбиравшихся в медицинских вопросах. Так началось падение репутации Бастиана в глазах членов Икс-Клуба. Хаксли пришел в ужас от того, что дискуссия между Тинадлем и Бастианом отразилась на страницах Times. Он хотел, чтобы ученые единым фронтом продвигали эволюционную теорию в британском обществе, и чувствовал опасность обнародования ссоры между учеными, которых считал союзниками, учитывая, что Times была самой популярной английской газетой. Кроме того, Бастиан нарушил важнейшее, по мнению Хаксли, правило, согласно которому ученые должны проявлять уважение к более опытным и образованным коллегам.

Вообще говоря, Бастиан начал испытывать терпение Хаксли еще до конфликта с Тиндалем. Когда Бастиан только вступил на научное поприще, Хаксли взял молодого человека под свою опеку. Он увидел в нем одаренного ученого, которого можно было привлечь на сторону членов Икс-Клуба. Он лично несколько раз наблюдал за тем, как Бастиан выполняет эксперименты, чтобы убедиться в обоснованности его выводов, и забеспокоился, когда в одной из пробирок Бастиана, которые были запаяны и, казалось бы, стерильны, появились следы мха. Мох – слишком сложный организм, который не может возникнуть спонтанным образом, но Бастиан никак не комментировал этот результат, поэтому Хаксли не был уверен в чистоте последующих экспериментов Бастиана. Он советовал Бастиану немного подождать с публикацией трудов в виде отдельной книги. К такому непростому вопросу, как вопрос о происхождении жизни, следовало подходить с осторожностью.

Самому Хаксли этот урок тоже дался нелегко. В 1868 г. он занимался изучением образца ила со дна Атлантического океана и обнаружил на его поверхности интересную органическую слизь. Она не была похожа ни на один известный организм и, казалось, самопроизвольно возникла на поверхности стерильного образца. Хаксли подумал, что это могло быть недостающее звено между живой и неживой материей. Он назвал организм Bathybius haeckelii в честь немецкого философа и эволюциониста Эрнста Геккеля, который считал, что жизнь началась с «первобытной слизи» (Urschleim, по определению немецкого натуралиста Лоренца Окена). В книге «Естественная история мироздания» именно слизь Окена Геккель называл первой ступенькой эволюционной лестницы. Однако другие ученые не согласились с Хаксли, посчитав, что Bathybius – обыкновенный грибок. Хаксли почувствовал себя в шкуре Эндрю Кросса. Когда в конечном итоге было показано, что Bathybius представляет собой просто осадок сульфата кальция, выпавший из морской воды под действием спирта в процессе обработки образца, Хаксли быстро «перестал волноваться», написал открытое письмо в журнал Nature и признал свою ошибку перед Британской ассоциацией содействия развитию науки.

Противники теории эволюции использовали ошибку Хаксли для доказательства несостоятельности теории эволюции в целом. Эта история научила Хаксли остерегаться поспешных выводов, особенно когда доказательства кажутся опровержимыми. Он был уверен в том, что жизнь появилась когда-то давно, причем очень давно, когда условия на Земле были совсем другими. Он соглашался с Дарвином: условий для спонтанного зарождения жизни в современном мире больше нет. Подобно Бастиану, применившему термин «архебиоз» для описания спонтанного зарождения, Хаксли тоже попытался вдохнуть новую жизнь в теорию, дав ей новое название. Хаксли использовал термин «абиогенез» (от греч. приставка а – не, bio – жизнь, genesis – возникновение, небиологическое происхождение). Выбор термина говорил сам за себя: речь шла о процессе, протекание которого в настоящее время невозможно, в отличие от того, что предполагал Аристотель. В отличие от термина «архебиоз», термин «абиогенез» не предполагал, что так появились все формы жизни. Сам Хаксли был уверен, что архебиоз был источником всех форм жизни, но считал, что идея эта достаточно проста и ее не стоит навязывать людям.

Издание книги Бастиана «Начала жизни» поставило Хаксли в трудное положение. Рядовые сторонники эволюционной теории приветствовали попытку Бастиана пролить свет на отправную точку эволюции, однако настрой Бастиана против идеи креационизма отпугивал верующих и грозил свести на нет попытки Хаксли подготовить умеренных критиков к принятию эволюционной теории. Одним из тех, кто видел множество научных подтверждений теории Дарвина, но боялся ее последствий для религиозного мировоззрения, был американский математик, президент Колумбийского университета в Нью-Йорке Джордж Барнард. Он прочел книгу Бастиана, и она показалась ему убедительной. Однако Барнард не мог принять теорию эволюции, поскольку она противоречила его моральным убеждениям. В статье о микробной теории заболеваний, непримечательной во всех иных отношениях, Барнард размышлял о том, как теория эволюции и концепция спонтанного зарождения могли бы повлиять на его собственные религиозные взгляды. Он сформулировал один из самых выразительных аргументов в защиту веры против разума:

«Нам говорят, что принятие этих [эволюционных] взглядов не должно поколебать нашу веру в существование Всемогущего Творца. Нам красноречиво объясняют, что это даст нам более сложное и более точное понимание тех путей, по которым Он реализует Свою волю в акте созидания. Нам говорят, что наши сложные организмы все же являются делом Его рук, хотя они эволюционировали в бесконечной череде изменений под действием микроскопических сил света, тепла и притяжения, действующих на грубую минеральную материю. <…> Это действительно серьезная концепция, которая утверждает, что Божество осуществляет Свою работу с помощью этих всепроникающих влияний, которые мы называем силами природы; однако она совершенно неспособна объяснить мудрость и благонамеренность, которые ежедневно дают жизнь мириадам чувствующих и разумных существ, а объясняет лишь то, что они могут умереть на следующий день после рождения. Но это не все. Если эта теория справедлива, все разговоры о творении или методах творения теряют смысл; если она справедлива, Бог невозможен. <…> Если при изучении природы я прихожу к теории, которая заставляет меня поверить, что моя сознательная душа <…> лишь пар, возникающий на короткое время, а затем исчезающий навсегда, то за эту правду я никогда не буду благодарен науке. Я дорожу истиной, но еще больше я дорожу своей верой в бессмертие; и если конечный исход всех гордых открытий современной науки заключается в том, чтобы сообщить людям, что они столь же недолговечны, как тень от крыла ласточки, пролетающей над озером, <…> я прошу, не надо мне больше науки. Дайте мне жить в моем простом неведении, как жили до меня мои предки, и когда меня призовут к вечному покою, оставьте мне возможность накрыться простыней и погрузиться в приятные, пусть даже обманчивые, мечты».