Билл Меслер – Иллюзия правды. Почему наш мозг стремится обмануть себя и других? (страница 36)

Влияние осознания смертности на наши культурные установки можно наблюдать даже среди детей младшего возраста. В ходе одного из израильских исследований семилетних детей спрашивали, насколько они готовы подружиться с детьми, родившимися в Израиле и России. Половине группы сначала задали различные вопросы о смерти, например, «Все ли люди когда-нибудь умрут?». После этого семилетние дети с бо́льшим негативом отнеслись ко всем показанным им фотографиям, но в равной степени были готовы дружить с детьми, рожденными как в Израиле, так и в России. С другой стороны, когда участниками того же самого исследования выступили 11-летние израильские дети, те из них, кому сначала задали вопросы о смерти, продемонстрировали явную предвзятость в пользу родившихся в Израиле детей.

На вопросы самообмана в контексте смерти пытались ответить и философы. Стивен Кейв говорит о «парадоксе смертности»: мы понимаем, что когда-нибудь умрем, но не можем представить себя мертвыми. Размышляя об этом, мы одновременно играем роли наблюдателя и того, за кем наблюдают: тот, кто не мертв, представляет себе, каково это – быть мертвым. Это настолько сложная мысль, что многие просто избегают ее. Индийский эпос «Махабхарата» гласит: один из величайших парадоксов в мире заключается в том, что мы знаем, что все люди умрут, но не верим, что наступит наша очередь. Проще говоря, наш разум не рассчитан на постижение небытия. Испанский философ Мигель де Унамуно кратко описал эту проблему: «Попробуйте заполнить ваше сознание образом бессознательного, и вы увидите, что это невозможно. Попытка осмыслить это приводит к мучительному головокружению».

Пытаясь разрешить проблему парадокса смертности, Кейв утверждает, что люди изобрели ряд самообманов, которые он назвал «нарративами бессмертия». Первый из них можно охарактеризовать как историю о долголетии: верование, что жизнь можно продлить – возможно, на неограниченный срок – при помощи зелий или трав, источников молодости, волшебных эликсиров или тайных знаний. У древних египтян были магические школы, занимавшиеся предотвращением проблем со здоровьем. Многие религиозные тексты и мифологические истории рассказывают о людях, которые прожили гораздо дольше, чем люди живут сегодня. Библейский Адам, к примеру, предположительно дожил до 930 лет. Говорят, что Бхишма, великий индийский воин из «Махабхараты», был властен выбрать момент собственной смерти. Некоторые религиозные традиции, такие как даосизм, учат, что долголетие можно превратить в бессмертие – прямо здесь, на Земле.

Второй нарратив бессмертия, который выделяет Кейв, в почете у авраамических религий[127] – воскресение. Не беда, если в нынешнем теле невозможно жить вечно. После смерти ваше тело может быть воскрешено и жизнь продолжится. Не только в христианской теологии воскресение занимает центральное место – иудейские и мусульманские религиозные традиции тоже рассказывают о дне, когда истинные верующие воскреснут в райской загробной жизни.

Поскольку два первых нарратива упираются в логические и философские нестыковки – нас не окружают вечно живущие люди, да и никто никогда не видел, чтобы кто-нибудь воскресал из мертвых, – третий идет другим путем. Он полностью игнорирует физическое тело. Предполагается, что, даже если тело смертно, мы обладаем вечной сущностью – душой. Буддийские и индуистские религиозные традиции развивают эту идею и утверждают, что после смерти наши души переселятся в новые тела – мы реинкарнируем.

Четвертый нарратив бессмертия посвящен обретению вечной жизни – не в собственном теле, не в собственном воскресшем теле и не посредством души, а в переносном смысле, в сердцах и умах людей, которые помнят о вас. Речь о наследии, подобном тому, что стремился создать Рамсес II. Даже те из нас, кто не возводит в свою честь тысячетонных статуй, надеются продолжать жить благодаря памяти о своих добрых делах и своим детям – а также группам, обществам и нациям, которые нас всех переживут.

Нарративы бессмертия прекрасно вписываются в теорию управления страхом смерти. Религия, подобно культуре и национализму, может стать бастионом, защищающим от этого страха. Это подтверждается многими исследованиями. Столкнувшись со смертью, люди, верящие в загробную жизнь, как правило, начинают верить в нее сильнее. Во многих интервью выжившие участники Второй мировой войны часто вспоминали о ситуациях, когда страху смерти сопутствовала возросшая вера в Бога.

Обращение на смертном одре – известное явление. Это не то чтобы откровение, да и особенных споров оно не вызывает. Одна из самых знаменитых историй, написанных на английском языке, «Рождественская песнь в прозе» Чарльза Диккенса, в соответствии с одним из нарративов бессмертия Стивена Кейва описывает преображение скряги Скруджа. Из-за страха смерти Скрудж берется за ум, становясь щедрым и отзывчивым человеком. Осознавая приближение своей кончины, Скрудж поступает в точности как добровольцы, принимающие участие в психологических исследованиях, – ищет солидарности и одобрения со стороны общества, совершая просоциальные поступки, и стремится оставить о себе добрую память, проявляя щедрость.

История Скруджа поучительна в другом смысле: она показывает, что некоторые нарративы бессмертия не просто приглушают наши страхи. Помимо этого они подталкивают нас к поведению, которое экономист мог бы назвать противоречащим нашим личным «рациональным» интересам. Но оно представляет ценность с точки зрения интересов группы и общества. Это представление лежит в основе второй убедительной теории, объясняющей вездесущность религий.

По мере того как человеческие общества вырастали из небольших групп охотников-собирателей, они сталкивались со множеством новых проблем. Пока группы были крошечными, все их участники, скорее всего, были знакомы. Если бы у вас что-нибудь украли или плохо с вами обошлись, вы бы знали, что в будущем нужно держаться от этого человека подальше. Другие тоже приняли бы такое поведение к сведению, и нарушителя могли бы изгнать из общества или наказать. Группы росли, и становилось все труднее внедрять неписаные нормы через личное общение, потому что многие из них не были знакомы друг с другом. Выезжая за пределы своих групп ради торговли, люди вступали в контакт со все большим количеством незнакомцев и обнаруживали, что старый подход к решению вопросов больше не работает.

Была и вторая проблема. Длительный период ранней истории человечества группы были чрезвычайно эгалитарны. Не потому, что люди были социалистами, а потому, что возможностей для накопления блага было мало. Если бы убьете бизона и решите оставить всю еду себе, то сможете отобедать им лишь несколько раз, а потом мясо испортится. Разумнее – поделиться мясом с другими, заработать их расположение, чтобы когда-нибудь потом ваш сосед задумался над возможностью поделиться излишками с вами. По мере того как группы становились многочисленнее, все менялось: людям становилось легче действовать асоциально и избегать общественного порицания. Если вас обманут незнакомцы, вы не сможете обратиться в совет старейшин для решения проблемы. Кроме того, возникновение сельского хозяйства дало возможность накапливать блага, и люди стали больше походить на современных экономических субъектов. Поскольку официальных государственных систем, регулирующих взаимодействие между людьми, толком не существовало – а те формы управления, которые всё же имели место, по всей вероятности, были по современным стандартам малоэффективны и неубедительны, – крушение старого порядка предвещало проблемы для многих сообществ.

Крах сплоченности и единения внутри группы стал бы катастрофой с точки зрения надлежащего использования скудных ресурсов, таких как вода или пастбища. Когда люди заботятся только о собственном благополучии, все очень быстро может пойти наперекосяк. Само собой, когда подобное происходит, страдают как богатые, так и бедные. Вымирание нескольких может привести к вымиранию всех.

Некоторые исследователи, как, например, психолог Азим Шариф, уверяют, что эти новые вызовы создали предпосылки для внедрения важной социальной инновации – религии. Там, где некогда межличностные связи и племенные нормы отвечали за то, чтобы люди действовали сообща, теперь появились религии, и люди поняли, что, если они не будут паиньками, их ожидают ужасные последствия – либо в нынешней жизни, либо в загробной. Шариф ссылается на целый ряд экспериментов, которые показывают, что страх перед злобным сверхъестественным Богом является прекрасной мотивацией, чтобы заставить значительную часть людей относиться друг к другу должным образом и действовать в соответствии с нормами морали. В ходе одного из исследований Шарифа (носящего восхитительное название «Злые боги – хорошие люди») студентам предложили решить тест по математике и дали возможность списать. После этого студентов попросили оценить Бога, в которого они верили, исходя из 14 характеристик – от «всепрощающего» и «любящего» до «мстительного» и «гневного». Студенты, которые верили в гневного мстительного Бога, в гораздо меньшей степени тяготели к списыванию.

Подобные эксперименты и полевые исследования во всех уголках мира натолкнули Шарифа и других исследователей на мысль, что, вероятно, именно по этой причине и возникли религии, включающие в себя элемент божественной кары. Рассмотрим бога в авраамических религиях: иудаизме, христианстве и исламе. Он карает настолько жестоко, насколько способен. Он наказал все живое за неправедность, стерев всех с поверхности Земли, за исключением двух представителей каждого вида. По мере того как сообщества становились все больше, бог – в терминологии Шарифа «великий, всезнающий и карающий» – помогал прививать гражданскую добродетель и единый набор правил. Это позволило создать обширные торговые сети, построенные на доверии. Например, два мусульманина с разных концов Азии могли торговать друг с другом в полной уверенности, что торговый партнер не окажется обманщиком, потому что каждый из них боялся, что один и тот же Бог накажет его, если он поступит недостойно.