Билл Меслер – Иллюзия правды. Почему наш мозг стремится обмануть себя и других? (страница 14)

Может, стоит просто признать, что истории наполняют всю нашу жизнь: мы рассказываем их нашим детям, коллегам, самим себе. Если вы не любитель историй, представьте идеальный мир – без них, и перед нами только факты; мир, где все наши действия продиктованы результатами двойных слепых контролируемых исследований. Но жить в таком мире значит отрицать то, как работает наш мозг, отрицать то, для чего он предназначен. Эволюция снабдила нас разумом, чутким к историям и внушению, к воображению и самообману, потому что на протяжении многих сотен тысяч лет естественного отбора разум, обращающийся к историям, оказывался успешнее в передаче генов следующему поколению.

Подумайте о том, что происходит, например, когда в схватке сталкиваются животные. Они редко с ходу бросаются в бой. Сперва они всячески пытаются дать понять, каким окажется исход битвы. Они выпячивают грудь, ревут, обнажают клыки. Поэтому в случае столкновения с медведем рекомендуется держать что-нибудь над головой, чтобы казаться как можно больше. В ходе эволюции животные научились уделять внимание подобным историям и сигналам, поскольку они оказались эффективным способом ориентироваться в окружающем мире. Если бы мы были львами из Серенгети[40] и пытались выяснить, кто из нас самый большой и страшный, было бы неразумно – для всех участников – сразу кидаться в драку, в которой нас могут убить или покалечить. Гораздо лучше для каждого было бы поиграть мускулами, рассказать историю о нашей неминуемой победе. Если одна из них окажется заметно убедительнее другой, мы достигнем соглашения о результате боя, даже не вступая в него. От этого выиграют оба. То же самое касается поиска партнера. Павлин, щеголяющий хвостом, рассказывает историю. «Поверь, у меня отличные гены», – заявляет он. Павлины, которым не удается убедительно рассказать свою историю, – и павлиньи самки, которые к ним не прислушиваются, – с меньшей вероятностью передадут свои гены следующим поколениям. В ходе миллионов лет рассказчики историй (и их слушатели) плодились и размножались, а системы мозга, создающие их и внимающие им, закрепились и передались нам по наследству.

Древние греки описывали два совершенно разных способа мышления – логос и мифос. Логос, в общих чертах, относился к миру логического, эмпирического и научного. Мифос – к миру снов, сторителлинга и символов. Как и многие нынешние рационалисты, некоторые древнегреческие философы ценили логос и свысока смотрели на мифос. Логика и разум, заключили они, делают нас современными; истории и мифология примитивны. Но множество ученых прошлого и настоящего, включая многих современных антропологов, социологов и философов, рассматривают более сложную картину, где мифос и логос взаимосвязаны и взаимозависимы. Сама наука согласно этой точке зрения опирается на истории. Фреймы[41] и метафоры, которые мы используем для понимания мира, определяют совершаемые нами научные открытия; определяют даже то, что мы видим. Меняются фреймы и метафоры – меняется сам мир. Коперниканская революция включала в себя не только научные вычисления, но и новую историю о месте Земли во Вселенной. Дарвиновская теория эволюции изменила наше самовосприятие – переписала историю о роли человека в сотворении мира. Те, кто постигает идеи Эйнштейна, видят другой мир по сравнению с теми, чье понимание физики ограничено ньютоновской механикой.

Я безоговорочно поддерживаю вторую точку зрения. Две стороны нашего мозга взаимосвязаны и взаимозависимы. Правила игры вплетены в ее тактику. Для того чтобы логика и рациональность, логос, воплотили в реальность свое видение лучшего мира, им необходим мифос, мир историй, символов и мифов.

Вот любопытный случай: в 2007 году уличный музыкант в бейсболке встал у мусорного бака возле станции метро в Вашингтоне и заиграл на скрипке. На протяжении следующих 43 минут он исполнил шесть классических композиций, в то время как мимо прошли свыше тысячи человек. Большинство людей спешили по своим делам и не обратили на скрипача внимания; лишь 27 человек остановились послушать. Кстати, этим музыкантом был Джошуа Белл, один из самых знаменитых скрипачей в мире. Некоторые из пассажиров вашингтонской подземки, в спешке пробежавших мимо, заплатили бы сотни долларов, чтобы послушать его игру в концертном зале. За свое уличное выступление Белл в общей сложности заработал 37 долларов и 12 центов, не считая двадцатки, полученной от единственного человека, который его узнал. Скрипка, на которой он играл, Gibson ex-Huberman работы Антонио Страдивари 1713 года, стоит чуть меньше четырех миллионов долларов.

Выходку построила газета The Washington Post, позднее опубликовавшая об этом статью. Произошедшее во многом напоминало розыгрыш Пенна и Теллера, но обратный: если по своей глупости люди переплачивают за обычную воду, налитую в модную бутылку, то по той же глупости могут не распознать гения без соответствующей подачи. Подтекст статьи The Washington Post состоял в том, что люди оказались балбесами, упустившими шанс насладиться великолепной музыкой. История нашла отклик у читателей. Статья удостоилась Пулитцеровской премии.

Но один важный психологический нюанс все же был упущен: музыка, которую вы слышите, когда Джошуа Белл играет на улице возле мусорного бака, а вы проноситесь мимо него, потому что опаздываете на работу, даже отдаленно не напоминает ту, что вы слышите, когда Джошуа Белл играет в концертном зале, а вы заплатили сотни долларов, чтобы попасть на его выступление. Если вы раскошелились на билет, уселись в зале вместе с другими ценителями прекрасного и полностью погрузились в происходящее, ваши уши и разум работают по-другому и в конечном счете сама музыка звучит иначе. Позже Джошуа Белл признавался в интервью The Washington Post, что музыка, которую он играл у станции метро, была не похожа на ту, что он создает в абсолютной тишине концертного зала, когда необходимость безукоризненного исполнения вкупе с ожиданиями публики и его собственными влияет на то, что он исполняет. Это не означает, что на углу улицы невозможно насладиться великолепной мелодией. Однако нас не должно удивлять, что история, сопутствующая композиции, может в корне изменить то, что мы услышим. Меняется история – меняется и музыка.

II. Поиски смысла

Глава 5. У сердца свои доводы

Ничего не вернем – чувств двух равных нет,

Но быть больше влюбленным – вот мой завет.

В ходе длительной эволюции природа изобрела бесчисленное множество путей решения проблем, с которыми сталкивались живые организмы. Всемогущий естественный отбор снабдил растения и животных впечатляющим арсеналом средств защиты от жары, холода, хищников и вирусов. По мере того как усложнялся мозг животных, а эволюция наделяла их эмоциями, существа начали разрабатывать способы справляться с эмоциональными угрозами. Многие из них включали самообман.

В последние годы психологи и нейробиологи продемонстрировали: человеческий мозг спроектирован таким образом, что неизбежно совершает ошибки в восприятии и суждении. Эти баги – искажения, упрощения и другие когнитивные расхождения – рисуют необъективную картину мира. Они существуют не просто так: в ходе эволюции выяснилось, что в целом подобные дефекты повышают вероятность выживания и размножения. Если вы думаете, что эволюция хотя бы отдаленно заинтересована помогать нам достоверно воспринимать реальность, то вы глубоко ошибаетесь. Естественный отбор руководствуется одним простым правилом – «быть в форме», что означает выживать, передавать гены следующим поколениям.

Возьмем, к примеру, любовь. Многие думают, что это чувство – вершина человеческого развития, а некоторые к тому же полагают, что никто кроме нас на этой планете любить не способен (уж точно не другие животные). Но любовь, как и остальные чувства, – результат химических процессов в мозгу. Мы знаем это, потому что существуют неврологические расстройства, из-за которых у людей теряется интерес к любви, а иногда и способность испытывать ее. Зачем же естественному отбору было создавать мозг, постоянно охваченный чувствами, противоречащими разуму и логике? Но это ведь очевидно, нет? Будучи маленькими детьми, мы безоглядно любим родителей, потому что они дарят нам поддержку и безопасность. С началом подросткового возраста нас неумолимо притягивает общение с другими: нам нужно найти свое племя, потому что племена испокон веков являются источником защиты. Когда мы молоды, любовь заставляет нас искать партнеров и заниматься сексом. А когда из секса получаются дети, любовь побуждает родителей отложить в сторонку собственные нужды (а иногда и благоразумие), чтобы заботиться о потомстве и защищать его. На каждом шагу чувство любви вынуждает нас действовать в интересах защиты наших генов. «Решения», которые мы якобы принимаем как самостоятельные личности, фактически подчинены этой фундаментальной цели. (Действительно, довольно жуткая картина: мы не просто марионетки, а марионетки, которые воображают, будто действуют автономно.)

Если настолько циничный взгляд на любовь вам неприятен, поразмыслите над следующим. Допустим, вам нужно спроектировать модель самовоспроизводящихся роботов, которых предстоит отправить жить на далекую планету, вы никогда их больше не увидите, и связи с ними не будет. Каким образом вы бы обеспечили их выживание и процветание на протяжении многих поколений в условиях, которые не можете предугадать? Какие системы и стимулы бы вложили в них? Надо, чтобы они разобрались, как себя защищать, поэтому вы наделили бы их страхом – эмоцией, способной научить роботов избегать огромного числа опасностей. Вам бы хотелось, чтобы они защищали потомство, поэтому вы запрограммировали бы их безумно любить своих детей. А чтобы они не истребляли друг друга, вы встроили бы в них эмоции, делающие их восприимчивыми к коллективным нуждам и нормам поведения внутри группы, – так бы установился баланс между желаниями личности и потребностями сообщества. Но вам бы не хотелось, чтобы они рассматривали жизнь исключительно с позиции самосохранения и осознавали тщетность попыток выжить в преддверии катастрофы. Нет, лучше, чтобы они боролись за выживание при самых сложных обстоятельствах, даже если большинству из них было бы суждено погибнуть. Для этого вы бы не стали делать точный расчет и безошибочность восприятия их единственными руководящими принципами. Вы бы предусмотрели дефекты, постоянно конфликтующие с рациональностью. Вы бы создали механизмы обмана и самообмана.