Бхагван Раджниш – Библия Раджниша. Том 4. Книга 2 (страница 9)

Очень глупо то, что выбрали слово «рай». Но девяносто девять процентов тех людей были учеными, которые были обучены только словам, которые ничего не знали о дейетвитель- ности, которые ничего не знали о себе, которые ничего не знали о просветлении. Они были слепыми людьми, совершенно слепыми. Они никогда не видели света, но говорили о свете. Естественно, их можно простить; они глупы, но прощаемы.

Один процент людей прекрасно знал то, о чем они говорили; их беда была больше, чем беда тех ученых. Ученые чувствовали себя непринужденно, описывая вещи, которых они не знали. Для них не было проблемы, так как в их умах не было противоречия; им было все ясно. Отсюда и слово «мистик»: оно идет от ученых, теологов, философов; они говорят, что этот человек говорит так, что из его речи невозможно извлечь какой- либо смысл. Мистик — это тот, кто говорит абсурд.

Но мистик, в действительности, находится в затруднении. Он знает истину, но не знает какого-либо соответствующего слова, чтобы выразить ее, поэтому он вынужден использовать слова, которые были использованы другими. Поэтому и он тоже называет просветление «прибытием домой».

Но истинный мистик немедленно осознает, что то, что он говорит, — неправильно. На самом деле, он не упустит ни одного момента, чтобы сказать: «Что бы я ни говорил, не начинайте верить буквально каждому слову. Постарайтесь прочитать между словами, между строчками: в паузах, после запятых, точек — читайте там. Отбросьте как можно больше слов и создайте промежутки».

Существует суфийская книга; ей по крайней мере семьсот лет; она называется просто Книга. Это пустая книга, в ней ничего не написано. Она с благоговением передавалась от одного поколения мистиков к другому; от Учителя к ученику: «Это наша проповедь. Я читал ее всю свою жизнь, теперь ты читай ее. Я умру, ты умрешь, но ее чтение должно продолжаться. Книга должна быть сохранена».

Можно понять сохранение Корана. Гиты, Библии. Торы; в них что-то написано, что-то важное, значительное. Но суфии настаивали на сохранении книги, в которой ничего не написано. И она передается Учителем только успевающему ученику, главному ученику, который станет следующим Учителем. По- видимому, эти люди прилагали все усилия для того, чтобы что- то сказать без слов. По крайней мере, они прилагали усилия.

Такова была ситуация со всем тем одним процентом мистиков по всему миру: они должны найти какой-то прием для того, чтобы выразить невыразимое. Слово «просветление» также выдумано учеными — ученые делали великую работу. И мистики вынуждены были использовать это слово, прекрасно зная, что это переживание не имеет ничего общего со светом, с которым вы знакомы.

Просветление, которое описывается данным словом, находится вне света и темноты, так как оно — вне двойственности. Вы не можете назвать его темнотой, вы не можете назвать его светом, и все же оно имеет свойства их обоих.

При свете вы можете видеть. Просветленный человек имеет глаза, которых нет у вас. Он может видеть вещи так, как вы никогда не сможете увидеть. И вы можете попытаться понять это: художник видит живопись; вы также видите ее. Что касается цветов, то ваши глаза воспринимают те же самые цвета, что и глаза художника; но вы думаете, что вы видите ту же самую живопись, что и художник? Нет, это невозможно, так как для того, чтобы видеть живопись так же, как Пикассо, необходима такая же одаренность. Дело не в красках; дело во всем органическом единстве всех красок. Эти краски — только детали.

Это подобно тому, как если бы вы разбирали автомобиль. Каждая деталь отделена; вы разбросали их на земле и вы видите их. Вы видите автомобиль, но разве это автомобиль, который вы видите? Нет, это только детали. Когда вы видите живопись Пикассо, то вы видите ее так же, как автомобиль: вы видите лишь фрагменты, куски.

Вы не обладаете одаренностью для того, чтобы видеть ее в целостности, когда все цвета теряют свою индивидуальность и начинают функционировать в гармонии. Видеть эту гармонию означает видеть живопись. Она не имеет ничего общего с цветами, ничего общего с холстом, ничего общего с рамой. Рама может быть золотой; это не имеет значения. Вопрос стоит об органической гармонии. Но для этого вам необходим совершенно другой тип глаза — так же, как музыканту необходим другой тип уха.

Но это незначительные вещи по сравнению с просветлением. Я лишь привожу примеры для того, чтобы указать на нечто, что лежит вне примеров. Оно обладает некоторым качеством, которое имеет место при свете, не из-за света — поймите правильно. Оно обладает некоторым качеством, которое имеет место при свете. Если свет выключить, то что исчезает? Исчезает ваша способность видеть.

Когда случается просветление, то имеет место определенная способность видеть, которая была совершенно подсознательна внутри вас. Она полностью готова функционировать в любой момент, но вы даже не обернетесь, чтобы взглянуть на нее. Лишь только сам ваш оборот включит выключатель. Но это не просветление. Позвольте мне повторить: просветление — это еще не просветление, не только просветление. Это путь для того, чтобы сказать, что вы достигаете определенной способности видения, познавания.

В нем также есть свойство и темноты; существовала школа мистиков, которые называют ее кромешной темнотой. Но это не темнота. В темноте есть некоторые вещи, которые вы упускаете при свете.

Свет дает вам определенный тип напряженности; темнота расслабляет вас. Вот почему ночью, если включены все огни, вы не можете спать. Вам необходимо быть окруженными темнотой, как будто бы вы находитесь в чреве матери. Темнота обладает определенным безмолвием, определенной музыкой, которые мы не способны познать из-за своего страха перед темнотой. Мы так боимся темноты, что потеряли способность создать какой-то сокровенный контакт с ней. А это такое глубокое переживание.

Если вы сравниваете свет и темноту, то свет появляется и исчезает; темнота же остается, она вечна. Свет — временное явление, он имеет ограничение во времени. Утром солнце встает, вечером садится. И какой бы тип света вы ни создали, он имеет определенное ограничение: если топливо кончилось, то свет исчезнет. Он зависим, он — не независимое явление. Когда- нибудь даже солнечный свет исчезнет, так как в каждый момент он рассеивается. Солнце — огромный источник света; в течение миллионов лет оно дает свет, но с каждым днем он становится все слабее.

Есть несколько физиков, которые думают, что за четыре тысячи лет Солнце обанкротится — оно израсходует свой газ. Так много солнц умерло за время существования. Почти каждый день умирают сотни звезд, а они такие же огромные, как наше Солнце, — а на самом деле гораздо больше, чем наше Солнце. Наше Солнце имеет очень средние размеры. Оно очень большое по сравнению с нашей Землей — в шестьдесят тысяч раз больше, чем Земля, — но оно не такое большое по сравнению со звездами, которые не что иное, как солнца. Они выглядят такими маленькими, потому что очень далеко находятся. Есть солнца, которые в миллион раз больше, чем наше Солнце. Это Солнце не стоит того, чтобы его принимать в расчет.

Есть прекрасный рассказ, написанный Бертраном Расселом, — он написал несколько прекрасных рассказов. Всю свою жизнь епископ размышлял о Боге, о небесах, о своем служении Богу, а также о своей безбрачной, непорочной, богомольной жизни. Обычно, как только он засыпает, он думает о том, что если он умрет, то обязательно попадет в рай. Он засыпает и видит прекрасный сон. Вы можете назвать это прекрасным сном, вы можете назвать это кошмаром; это зависит от вас.

Ему снится, что он умер — возможно, продолжалась та же нить мысли. Он умер. Он так возбужден — это естественно, ведь сейчас он увидит Бога, а его репутация так чиста. Он никогда ничего не сделал против священного писания, против наставлений Божьих. Он был по-настоящему религиозно религиозным, весьма фанатичным в каждой мелочи — так и должно было быть согласно священному писанию. Естественно, что он был абсолютно уверен.

Его куда-то забрали — он, конечно, думает, что направляется в рай, — его оставили перед огромной дверью. Он пытается увидеть, где она кончается, но похоже на то, что она нигде не кончается; у нее такие огромные размеры. Он не может увидеть ни левую сторону двери, ни правую сторону, ни верхнюю часть; и он ощущает себя настолько крошечным, что даже маленькое насекомое, стучащееся в вашу дверь, не ощущает себя так плохо, так как он был еще меньше насекомого по сравнению с дверью. И, стуча в дверь… вы можете понять его страдание.

Он полностью осознавал., кто же его услышит? Если уж дверь такая большая, то что же говорить о дворце? И что же говорить о троне? И что же говорить об отце нашем, Боге? Епископ чувствует, что у него нет надежды, но делать нечего, поэтому он продолжает стучаться. Он может слышать свой собственный стук, и это все; а там безмолвие — нет ответа. Всю свою жизнь он молился именно этому… Теперь он немного сердится. Всю свою жизнь он молился, но ответа нет…

«Можно понять, что все произойдет после смерти. Сейчас смерть наступила, а мне в лицо смотрит закрытая дверь. Здесь даже никого нет, от кого я мог бы получить какую-либо информацию. По крайней мере, здесь могло бы быть справочное бюро. Люди должны сюда приходить и стучаться в эту дверь».