Бхагван Раджниш – Библия Раджниша. Том 4. Книга 2 (страница 56)
Калифорния, к сожалению, одна из счастливейших частей мира во всех отношениях: там самые красивые люди, красивая земля и там достигнут пик роскоши. Именно там и возникает вопрос. Все уже сделано; так что же еще делать? Вот с этого момента и начинаются извращения.
Вы познали много женщин и поняли, что все они одинаковы. Как только выключаешь свет, все женщины похожи одна на другую. Когда выключен свет, тогда если женщина уйдет в другую комнату и придет ваша жена, — а вы не заметили, — то вы переспите даже со своей женой, одаривая ее прекрасными словами, не зная, что вы разговариваете со своей женой. Что вы делаете! Если кто-нибудь узнает, что вы произносили эти прекрасные слова — выученные по голливудским фильмам — своей собственной жене, они наверняка подумают, что вы сошли с ума. Эти слова предназначены для чужих жен, не для
Если мужчина знает много женщин, женщина знает многих мужчин, то одно можно сказать точно — все это одно и то же, повторение. Разница — поверхностна, а в том, что касается сексуального контакта, разницы между ними нет никакой: нос немного длиннее, или немного светлее волосы, белее лицо или немного загорелое — какая во всем этом разница, когда занимаешься любовью с женщиной? Да, до совокупления все это создает разницу. И продолжает вносить разницу в странах, где моногамия все еще является правилом.
Например, в такой стране, как Индия, СПИД не распространится, это невозможно по той простой причине, что люди знают только своих жен, только своих мужей всю свою жизнь.
И в них всегда сохраняется интерес к тому, как бы он себя чувствовал с женой соседа. Это всегда составляет огромный интерес, но извращение здесь невозможно.
Для извращения необходимо основное условие: вы должны пресытиться от постоянной смены женщин, вы хотите чего- нибудь новенького. Тогда мужчина начинает пробовать заниматься сексом с мужчиной — это кажется чем-то новым; женщина начинает заниматься сексом с женщиной — это дает ощущение чего-то немного нового. Но как долго это продлится? Скоро и это различие исчезнет. Снова встает тот же вопрос.
Именно с этого момента начинаешь пробовать все на свете, и постепенно одно становится ясным: что все бесполезно. Интерес исчезает. Тогда в чем же будет смысл жизни на завтра? Был интерес: завтра случится что-то новое. Теперь знаешь, что ничего нового не произойдет. Все старо под небом. Новое — это всего лишь надежда, оно никогда не сбудется. Ты пробуешь все виды дизайна в мебели, в домах, в архитектуре, в одежде — и все, в конечном итоге, терпит поражение.
Когда все потерпело поражение и нет надежды на завтра, тогда воля к жизни не может больше продолжаться с той же силой, энергией, упорством. Жизнь начинает влачиться. Жизнь, кажется, теряет свой сок. Вы живы, так как что еще вам делать? Вы начинаете думать о самоубийстве.
Говорят, что Зигмунд Фрейд сказал: «Я не встречал ни одного человека, который хотя бы раз в жизни не думал о самоубийстве». Но Зигмунд Фрейд сейчас уже устарел, отстал от времени. Он говорил о психологически больных людях; именно с такими людьми он общался.
Мое собственное переживание состоит в том, что бедный человек никогда не думает о самоубийстве. Я разговаривал с тысячами бедных людей; они никогда не думали о самоубийстве. Они хотят жить, потому что они еще не пожили; как они могут думать о самоубийстве?
Жизнь может дать так много, и они видят, как люди наслаждаются жизнью, а сами они еще не пожили. Такой большой и сильный стимул жить. Многое надо сделать, многого надо достигнуть. Открывается целое небо возможностей, а они еще даже не начинали царапать землю. Ни один нищий никогда не думает о самоубийстве. Логически все должно быть по- другому: каждый нищий должен думать о самоубийстве, но ни один нищий не думает об этом — даже нищий, у которого нет глаз, слепой, парализованный, калека.
В университете у меня был студент, отец которого был нищим. Я обнаружил это по чистой случайности. Этот нищий обычно стоял у железнодорожной станции, а я постоянно приезжал и уезжал, приезжал и уезжал. Стало почти правилом, что всякий раз, когда я приезжал, то давал ему одну рупию, и когда уезжал, то давал ему одну рупию. Он этим был очень доволен, потому что никто не давал ему одну рупию. А я проходил мимо него в месяц по крайней мере восемь, десять раз, так что он получал от меня приличный заработок. Мы стали друзьями.
Но однажды, придя на станцию, я не нашел там нищего. Поезд опаздывал, и я посмотрел вокруг, чтобы найти его и отдать рупию… иначе это было бы предательством — его не было на месте, а я просто удрал с его рупией. Итак, я пытался его найти. И я нашел его в бюро находок, разговаривающим с мальчиком, который был моим студентом. И они оба очень испугались; я был озадачен.
Я сказал: «В чем дело? Я искал тебя — поезд опаздывает, а тебя нет на своем месте. Вот возьми свою рупию и успокой меня, потому что я волновался. И всегда помни, что в это время ты должен быть на месте. А что это ты делаешь с моим студентом?»
Он сказал: «Теперь я не могу прятаться от вас. Он мой сын: я его воспитываю. Но, пожалуйста, никому не говорите, что он мой сын. Его уважают, люди думают, что он принадлежит к богатой семье», — а он содержал его как сына богатого человека. У него был хороший заработок; в Индии нищие зарабатывают больше профессоров.
Я сказал: «Нет, я никому не скажу. Да и нет нужды кому- то что-то говорить; так что никакого вреда не будет».
Он сказал: «Я живу только ради него. Он моя надежда. То, что я не смог сделать в моей жизни, сделает он. Возможно, я не смогу этого увидеть — его, живущего в своем собственном доме, имеющего свой собственный автомобиль, свою жену, детей, хорошее жалование или хороший бизнес. Возможно, я не проживу так долго, но я молюсь Богу, чтобы он дал мне немного пожить».
«Я просто хочу его видеть — я никогда близко не подойду к его дому, я никогда не побеспокою его жизнь. Никто никогда не узнает, что он сын нищего. И женщина, которая была его матерью, тоже была нищей; мы никогда не были женаты. Она умерла с той же надеждой. Мы оба тяжело работали, чтобы он учился в школе-интернате. Встречались с ним тайно… Он приходит сюда редко, чтобы увидеть меня, — мы встречаемся в этом бюро находок, потому что сюда никто не заходит».
«Я могу страдать столько, сколько захочет моя судьба, но лишь одной надежды достаточно, чтобы я терпел каждое страдание, каждое унижение, каждое оскорбление. Теперь мой сын учится на последнем курсе; в следующем году, возможно, у него будет хорошая работа. Вопрос всего нескольких лет, когда у него будет свой дом — чего никогда не было у меня; у него будет своя жена — чего никогда не было у меня. У него будут свои дети — и хотя у меня есть он, я не могу называться его отцом, потому что я никогда не был женат».
Ну вот, этот человек… Я спросил его: «Вы когда-нибудь думали о самоубийстве?» Он сказал: «Самоубийство? О чем вы говорите? Я думаю только о жизни, о еще большей жизни».
Через него я познакомился со многими нищими. Я спрашивал их, как только мы оставались одни: «Вы когда-нибудь думали о самоубийстве?» И они также были удивлены: «Почему вы задаете этот вопрос? Почему мы должны думать о самоубийстве? Мы хотим жить — мы еще не жили».
Один нищий сказал мне: «Я кладу мои деньги в банк в надежде, что однажды я брошу нищенствовать и буду жить спокойной жизнью. Когда-нибудь
«Мы не просим у одинокого человека, идущего по дороге, потому что он скажет: „Идите к черту!“ Мы просим, когда вокруг много людей, перед которыми ему неудобно, потому что он уважаемый человек, известный добротой и милосердием; теперь ему самое время оказать милосердие. Мы видим на их лицах, что они кипят от злости, что мы поймали их в неподходящем месте, — но для нас это место самое подходящее».
В бедных странах никто не думает о самоубийстве, в бедных странах не поднимается вопрос о смысле жизни. Это западный вопрос. В чем смысл жизни? На Востоке никто не спрашивает об этом. Запад достиг точки насыщения, где все, для чего можно жить, уже достигнуто. Что дальше? Бели ты достаточно смел, ты покончишь с собой — или станешь убийцей.
В одном экзистенциальном романе человек предстает перед судом. Его мать была убита; убийцу не поймали, но многие люди подозревали сына — хотя никто не говорит, что видел их ссорящимися. На самом деле, никто не видел их вместе, так что нет вопроса о ссоре. Сын жил сам по себе, мать жила сама по себе. Он никогда не навещал ее, и никто никогда не видел их вместе; но, несмотря на это, его подозревали.
Подозрения базировались на нескольких фактах: первое, когда они рассказали сыну об убийстве матери, сын сказал: «Какое облегчение быть убитым! Никто почему-то не убивает меня. Эта женщина, моя мать, имела все: теперь даже в убийстве она опередила меня». Странно слышать такое от сына, мать которого только что убита.