Бэзил Коппер – Великая Белая Бездна (страница 28)

— Он потерял сознание, но дело не только в этом, — сказал он. — То есть не только в нервах.

Ван Дамм помолчал, как будто сказал слишком много.

— Я знаю, что он испытал сильный шок, когда мы нашли тело карлика, — сказал я. — Здесь нет никакого секрета.

Мои слова, должно быть, показались доктору немного резкими, потому что он бросил на меня острый, проницательный взгляд.

— Я имею в виду не только это, мой дорогой Плоурайт, — сказал он. — Холден был одним из самых крепких людей в нашем отряде. Не будь всего остального, я бы сказал, что он страдает какой-то формой злокачественной анемии. Он в коматозном состоянии. Видимо, он потерял сознание от чисто физического истощения. Да, его нервы были на пределе, но не в этом причина его состояния.

Он отказался отвечать на дальнейшие расспросы и вернулся к Скарсдейлу, прихватив с собой бутылку бренди. Мы с Прескоттом стояли в усиливающемся свете, льющемся из длинного туннеля перед нами, и ждали вердикта.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В конце концов было решено, что с Холденом останется Ван Дамм, в то время как мы с Прескоттом, ведомые профессором, направимся к манящему нас свету впереди. Предлагая остаться, Ван Дамм проявил известное самопожертвование, и в тот момент я чуть ли не восхищался им. Несмотря на язвительные споры, Скарсдейл и Ван Дамм были близки и вместе разработали успешный план Большой северной экспедиции. Разгорающийся в этом подземном проходе свет мог обещать невероятные открытия — и теперь Ван Дамм готов был лишить себя доли общей славы.

Движимый этими и другими соображениями, я сам вызвался остаться с Холденом, который тем временем пришел в сознание и мог говорить. Но мое предложение было немедленно отвергнуто: помимо того, что Ван Дамм был заместителем руководителя экспедиции, он также обладал специальными медицинскими знаниями. Что мог бы я сделать, возникни какая-то чрезвычайная ситуация, выходящая за рамки моих собственных скудных навыков первой помощи? Нет, сказал Скарсдейл, так не пойдет; кроме того, добавил профессор вполголоса, когда мы на мгновение остались одни, поодаль от остальных, ему могли понадобиться моя ловкость и сила.

Прескотт был опытен в обращении с огнестрельным оружием и тоже мог понадобиться, так что все было решено. Вскоре мы тронулись в путь. Впереди шел профессор с револьвером в руке, за ним следовали мы с Прескоттом, толкая тележку. В дополнение к ручному пулемету, стоящему на треноге, Скарсдейл также разложил в пределах легкой досягаемости несколько ручных гранат. Я наблюдал за этими мрачными приготовлениями с растущим беспокойством. Я не знал, что профессор ожидал найти, но если мы нуждались в подобной защите, это было, очевидно, нечто огромное и враждебное человеческой жизни.

Всего в нескольких сотнях ярдов от места, где мы оставили двух наших спутников, свет заметно усилился; изменилась не только его интенсивность, но и свойства. Он мерцал и пульсировал довольно неприятно для глаз; казалось, он вспыхивал в такт вибрирующему пульсу, который бился впереди со все возрастающей силой.

Теперь мы, благодаря этому освещению, вполне ясно видели наш путь. Влево и вправо по-прежнему уходили разветвляющиеся туннели, но не было никаких сомнений в том, что тот, по которому мы шли, был единственно нужным. Несмотря на небольшие изгибы в обе стороны, он вел точно на север и несомненно являлся источником как света, так и пульсирующего биения, напоминавшего приглушенный и отдаленный бой большого барабана. Собственно говоря, я по предложению Скарсдейла попробовал исследовать одно из ответвлений справа и обнаружил, что через несколько ярдов пропал и свет, и вибрирующий ритм пульсации.

Прескотт обратил мое внимание на еще несколько любопытных иероглифов, вырезанных в разных местах на стене туннеля, по которому мы шли. Я подумал, что они, возможно, обозначали расстояние, но профессор не согласился. Он несколько минут озадаченно разглядывал их, а затем резко заявил, что это математические формулы, чья суть в данный момент остается ему непонятна. Я бросил на него долгий испытующий взгляд, и по тому, как он опустил веки, я почувствовал, что он говорит неправду.

Знаки, как мне показалось, ничем не отличались от других надписей на древнем языке, и я не заметил среди них математических символов, которые выстраивались бы в формулы. Однако я догадался, что у профессора были свои причины не переводить надписи; возможно, они имели зловещий смысл и он не хотел нас тревожить.

Тем не менее, я убедил его и Прескотта попозировать для нескольких снимков у одной из надписей, а затем передал камеру Прескотту, и тот сфотографировал меня с профессором. Этот снимок оказался единственной уцелевшей экспедиционной фотографией, на которой был изображен я сам.

К этому времени мы практически не нуждались в искусственном освещении; поле зрения составляло примерно четверть мили. Именно этот момент — за что я благодарен Богу — сыграл важную роль в спасении наших жизней.

Внезапный крик Прескотта напряг мои нервы. Он стоял рядом, указывая на стену.

— Вот, вот, смотрите! Следы слизи!

Миг спустя я понял, что он имел в виду, а затем тепло усиливающегося ветра донесло до нас ужасное зловоние. На стене туннеля, ведущего к неизвестным боковым ответвлениям, видны были большие пятна слизи.

Скарсдейл кивнул, когда я догнал его. Очевидно, он уже заметил их.

— Как я понимаю, Ван Дамм видел такие же следы на площади в городе, — сказал я. — Почему они не попадались нам раньше?

— Потому что раньше они не хотели, чтобы мы их видели, — мрачно ответил профессор. — Они стерли следы. Теперь это не имеет значения.

К счастью, у меня не было времени раздумывать над этим, ибо мы, словно повинуясь инстинкту, ускорили шаг и поспешили дальше в постоянно усиливающемся белом свете, продолжавшем мерцать где-то впереди. Я плотно прижал к ноздрям носовой платок. Мгновение спустя мы, оскальзываясь, пересекли слизистые следы; они были ужасными, толщиной более дюйма. Я бросил взгляд на Прескотта — на его лице отразились те же чувства ненависти и отвращения, что испытывал и я.

Следы остались позади, и под ногами вновь потянулся сухой пол. Большой центральный туннель теперь слегка поднимался и изгибался вправо; ветер дул довольно сильно и продолжал оставаться теплым, но в нем начал чувствоваться сырой и гнилостный привкус покойницкой. Биение пульса достигло крещендо и неприятным эхом отдавалось в ушах. Яркость света все повышалась, мы чувствовали резь в глазах и, не дожидаясь указаний Скарсдейла, надели защитные очки.

Профессор связался по рации с Ван Даммом, и я успокоился, услышав размеренный голос доктора. Сообщить ему было нечего. Холден, похоже, набирался сил и через час или два, вероятно, сможет передвигаться. Скарсдейл завершил сеанс связи и сказал, что с этого момента рация будет оставаться включенной. Мы с Прескоттом обнаружили, что толкать тележку стало немного труднее из-за крутизны склона, и Скарсдейл подставил свое могучее плечо, что значительно помогло. И, мы, пошатываясь, двинулись вперед по крутому склону туда, где ослепительный свет смешивался с биением неведомого пульса.

Мои барабанные перепонки едва не лопались, а зрение затуманилось от пульсирующего света, когда мы поднялись на вершину склона. Мы бросили тележку и, шатаясь, как пьяные, побрели туда, где под барабанный бой открывалось и закрывалось нечто вроде гигантских врат. Даже в защитных очках яркость света была настолько сильной, что мне пришлось почти зажмуриться.

Я рухнул на пол пещеры и вместе со Скарсдейлом и Прескоттом заставил себя вглядеться сквозь щелочки полузакрытых век в это ошеломляющее видение.

Свет был таким белым и раскаленным, что, казалось, исходил из какой-то сферы за пределами звезд; в то же время, он мерцал в такт пульсации, буквально разрывая мозг. Я повернулся к Скарсдейлу. В белом жаре, заливавшем все вокруг, его лицо походило на яркую гравюру. Кроме каменного пола, уходившего вдаль, в мире не осталось ничего — лишь белый, корчащийся источник света, который вполне мог вести в вечность.

— Великая Белая Бездна! — произнес Скарсдейл, его рука сжала мою руку, лицо светилось знанием. Его мысли зримо проступали на бледном огне, заливавшем его лицо. Он закричал, перекрывая ревущий гул, смешивавшийся с биением пульса, как в гигантской печи:

— Дверь во Вселенную. Дверь, через которую проходят и возвращаются Великие Древние.

Я не претендовал на понимание того, что он говорил, и просто предположил, что он, естественно, был поражен масштабностью и неожиданностью зрелища. Я услышал, как Прескотт вскрикнул, и, обернувшись, увидел, что на его лице застыло выражение отвращения и ужаса. Скарсдейл только что вызвал по рации Ван Дамма, но остановился на полуслове.

В туннеле начал ощущаться отвратительный запах гниения. Зловоние исходило откуда-то оттуда, из-за завесы ослепительного света, сиявшего перед нами миллионом солнц.

Затем я увидел то, что уже заметил Прескотт, и чуть не потерял рассудок. Как мне объяснить или описать оживший ужас, пробившийся к нам из белого сияния? Его колоссальный рост объяснял гигантские порталы, через которые мы сами прошли по пути в это обиталище мерзости. Тварь издавала влажные хлюпающие звуки, продвигаясь скачущими рывками, и вместе с шумом от нее исходила тошнотворная вонь, доносимая до наших ноздрей теплым едким ветром, словно долетавшим из необъятности первобытного космоса.