Бэзил Коппер – Великая Белая Бездна (страница 23)

Конечно, нам с Прескоттом казалось, что мы преодолели эти 4000 футов не один раз, а несколько. В полдень Скарсдейл любезно объявил привал, чтобы я и мой спутник могли отдохнуть. Сидя на своих рюкзаках и прислонившись спинами к тележке, мы пили желанный черный кофе и с благодарностью жевали энергетические бисквиты специального производства. Наш временный лагерь располагался примерно в ста футах от ступеней выхода, на теплом, сухом каменном полу. Теперь, когда мы покинули огромное каменное здание, свет снова стал ярче, но свод каверны на огромной высоте над нами был скрыт клубящимся туманом; разбрасываемый ветром в разные стороны, туман кружился и мерцал, отчего все вокруг казалось нереальным, как сон.

Действительно, мне часто казалось (уверен, мои спутники тоже иногда испытывали это чувство), что вся наша экспедиция была своего рода сном или даже кошмаром, апокрифическим видением, в котором мы двигались все дальше и дальше через пещеры самой темной ночи к какому-то ужасному подземному месту назначения на устрашающей глубине под поверхностью родной нам земли.

Ветер, все еще теплый, порывисто дул с севера, но теперь словно издавал слабый, отдающийся эхом стон, который с тихим шелестом долетал до нас по равнине и вдоль каменных стен коридоров. Клубы тумана образовывали странные узоры в потревоженном воздухе и меняли форму в головокружительном калейдоскопе; не будь у нас компасов, мы, несомненно, быстро заблудились бы.

Во второй половине дня, ориентируясь по компасу, мы двинулись строго на север. Около мили мы шли вверх и вниз по волнистой поверхности, похожей на овраг по своим очертаниям; преодолевать ее оказалось не так сложно, хотя тележка иногда доставляла нам некоторые неудобства, когда колеса застревали на неровностях склона. Туман не рассеивался, и мы почти ничего не видели вокруг, но местность настолько резко контрастировала с прежней, что мы чувствовали себя подобно покорителям Эвереста в момент, когда те выходят из тропических лесов предгорий к зоне вечных снегов.

Видимость составляла около тридцати футов, и во время двухчасового перерыва, когда мы проглотили довольно сытную еду, приготовленную химическим способом на одной из печей, Скарсдейл убедил меня сделать несколько фотографий наиболее вычурных скальных образований. Затем, осторожно нащупывая путь, мы прошли еще милю или две, причем Ван Дамм часто обращался к компасу. Однажды нам показалось, что мы слышим вдалеке плеск воды, но мы не смогли определить местонахождение источника звука, который как будто менял положение — без сомнения, звук искажался из-за окутывающего местность тумана. Ван Дамм и Скарсдейл деловито строчили в блокнотах, а раз или два Прескотт, который, как и я, был теперь освобожден от тележки, нарушил монотонность нашего марша, пытаясь отбить образцы камней своим маленьким геологическим молотком. Не могу припомнить, чтобы у него когда-либо это получилось — такими твердыми были пласты. С породой такой твердости никто из нас прежде не сталкивался.

Это было, возможно, самой удивительной вещью, с какой мы столкнулись в Большой северной экспедиции, за исключением двух великих абсолютов нашего начинания, к которым мы всегда мысленно возвращались в конце каждого долгого и утомительного дня — во-первых, все наше предприятие происходило в нескольких милях под поверхностью земли и почти в сотне миль от входа в пещерную систему; во-вторых, масштаб грандиозных артефактов, таких как врата, туннели и Галерея мумий, был поразительным в сравнении с большинством созданных человеком объектов на земле.

Я сомневался, что подобные работы могли быть выполнены современными инженерами, использующими самое передовое горное оборудование, доступное в те времена. Если мысленно перенестись всего на три тысячи лет назад, что является сравнительно скромным промежутком по сравнению с возрастом земли, степень изощренности могла показаться чуть ли не пугающей. Это был не тот случай, когда достаточно было бы использовать массовый труд; требовались технология, машины — поскольку, конечно, такие работы не могли быть выполнены вручную — и знания, чтобы сначала создать, а затем применить все это.

Моя голова полнилась подобными мыслями, пока мы шли дальше, сквозь бесконечный мрак, бесконечно тусклый свет, бесконечный туман и бесконечное дыхание ветра на наших щеках. Иногда я спотыкался либо приходил в себя от внезапного резкого замечания Скарсдейла или Ван Дамма и понимал, что едва не отстал от своих спутников и мог вот-вот заблудиться в тумане. В таких случаях я бывал близок к ужасу; больше всего, до болезненных спазмов, я боялся оказаться в одиночестве в этих пространствах подземного кошмара. И все же это место и наш переход были такими однообразными, что, несмотря на мои страхи и физический дискомфорт от впивающихся в плечи лямок рюкзака, я снова и снова ловил себя на том, что мой разум блуждает по странным тропинкам фантазий.

В такие минуты или при звуке голоса окликавшего меня спутника мне становилось стыдно — не в последнюю очередь потому, что я замечал вечную бдительность профессора. Независимо от того, помогал ли он Ван Дамму и Холдену толкать тележку или сверялся с компасом, он всегда оставлял одну руку свободной, а в ней сжимал револьвер; оружие он носил с ремешком, обмотанным вокруг запястья.

Пульсирующий шум, который мы слышали ранее и который, по-видимому, на какое-то время прекратился, теперь доносился до нас снова, но только урывками. Не изменилось ли направление ветра? Однако компас Ван Дамма показал, что ветер продолжал довольно устойчиво дуть с севера. Звук походил на слабейшее сердцебиение, очевидно, доносящееся с расстояния многих миль, но сопровождаемое эманациями или вибрациями, словно пульсирующими в самой скале под нашими ногами. В какой-то момент наша партия остановилась почти на час и Скарсдейл с Ван Даммом провели определенные измерения с помощью приборов, но на основе их ничего конкретного установить не удалось.

Вскоре после того, как мы снова двинулись в путь, туман начал редеть, и мы увидели перед собой довольно крутой подъем в гору. Это было настолько необычно, что Скарсдейл и Ван Дамм отметили точное время наряду с широтой и долготой и взяли дополнительные пеленги по приборам. Насколько мы могли видеть, склон, по которому мы шли, был рукотворным, и это само по себе было захватывающим; мои спутники с удивленными восклицаниями замечали следы чрезвычайно закаленных и сложных инструментов, некогда вырезавших дорожное полотно из твердой, как сталь, породы.

Ван Дамм и Холден все еще волокли тележку, на сей раз с помощью особой упряжи, придуманной Скарсдейлом; к счастью, склон не отличался устойчивой крутизной и угол подъема вскоре стал более приемлемым, так что они отказались от помощи нас с Прескоттом. На каком-то этапе я обнаружил, что иду во главе группы, хотя Скарсдейл не слишком отставал, размахивая револьвером в своей обычной бдительной манере. Передо мной в тусклом свете начали выстраиваться ряды продолговатых коробок, и мои возбужденные замечания вскоре привлекли внимание остальных участников экспедиции.

Теперь мы продвигались по широкому шоссе мимо обелиска, на котором было еще больше странных надписей наподобие тех, что мы уже видели. Скарсдейл ускорил шаги, едва остановившись, чтобы рассмотреть надписи — удивительное дело, ведь за последние несколько дней они с Ван Даммом потратили много часов на подобные исследования. Холдену и Ван Дамму было трудно угнаться за нами, поскольку мы трое, свободные от груза тележки, быстро продвигались вперед, а странные прямоугольники и кубы вырастали перед нами в сумерках.

То, куда мы вступали, было городом огромных и неизвестных размеров, выстроенным с неведомой целью во многих милях под поверхностью земли. По мере того, как мы шли дальше по широкому шоссе, открывались все новые кварталы, и наконец я понял, что масштабы города были такими же гигантскими, как размеры прочих построек, с которыми мы до сих пор сталкивались. Каменные блоки с их гладкими серыми очертаниями были лишены окон или каких-либо иных отверстий, за исключением огромных порталов из обработанного камня, похожих на те, что мы видели ранее. У некоторых имелись изящные перемычки с высеченными на них странными, непостижимыми иероглифами, сами очертания которых выглядели непристойными и порочными. Шоссе вывело нас на обширную площадь; обрамлявшие ее громадные здания были сгруппированы в неопределимом порядке или не поддающемся наблюдению узоре. Вся сложная ритмическая структура города была загадочна для постороннего, и я с трудом воспринимал углы и перспективы; при взгляде на то, что на поверхности земли назвали бы улицами и дорожными перекрестками, у меня и моих товарищей возникали ярко выраженные оптические иллюзии.

Площадь была вымощена огромными каменными плитами, также расходившимися под неправильными углами; казалось, ни одна плита не соединялась должным образом с другой, а образованная ими брусчатка не была ни квадратной, ни треугольной и словно не подчинялась никаким известным законам или математическим формулам; глаз постоянно резали разрывы структуры или уродливые либо дисгармоничные сочетания линий.