Безбашенный – Подготовка смены (страница 28)

Вопрос в том, что от меня нужно вот этому Квинту Цецилию. По тем справкам, которые о нём успел навести наш главный мент и госбезопасник, он в точности такой же Цецилий, как и я Марций. Как я ни разу не Септим, а Максим, так и он ни разу не Метелл, а Кар. Кариец, надо полагать, которым и звался небось в доме Метеллов, пока не получил вольную. Я ведь упоминал уже, что по традиции римский вольноотпущенник берёт себе личное и родовое имя, то бишь преномен и номен, бывшего хозяина, а его настоящее имя или прозвище в хозяйском доме становится его третьим именем, будущим семейным, то бишь когноменом? Таким манером я для римлян — Гней Марций Максим, а он аналогично Квинт Цецилий Кар. Обращение только по когномену у римлян считается бестактным, но опустить его при почтительном обращении можно, обратившись только по преномену и номену — типа, для краткости. А уж между вольноотпущенниками это и вовсе принято как правило хорошего тона, поскольку их когномены напоминают им об их рабском прошлом. А так — оно звучит как имя представителя пусть и не основной, но всё-же ветви известного и уважаемого в римском социуме рода. Мне-то оно похрен, мне правда в глаза не колет, а кто пообезьянистее, для тех оно льстит их болезненному самолюбию. Впрочем, хрен меня знает, как бы я сам это воспринимал, если бы побывал реальным, а не фиктивным рабом. Этот Кар побывал реальным, и для него оно, вероятно, видится в другом свете…

— Как ты уже знаешь, Гней Марций, я — вольноотпущенник и клиент семейства Цецилиев Метеллов. Мой бывший господин, а затем патрон Квинт Цецилий Метелл был в Риме известным и уважаемым человеком. Участник победы над Гасдрубалом Баркой при Метавре, консул следующего года в Бруттии, ещё через год диктатор, проводивший новые консульские выборы, а главное — виднейший представитель группы сенаторов, на дружбу и поддержку которой опирался Публий Корнелий Сципион Африканский в те последние годы Ганнибаловой войны. Пять лет назад моровое поветрие, унёсшшее многих видных и уважаемых людей в Риме, не пощадило и моего бывшего господина. Квинт, его старший сын и мой новый патрон, даёт все основания для надежд на достойную смену главы семьи Метеллов, но пока он молод и не набрался достаточно опыта, многие его дела ведём от его имени мы, клиенты и доверенные люди его покойного отца.

— По всей видимости, Квинт Цецилий, твоему молодому патрону очень повезло с заботливыми и услужливыми отцовскими клиентами.

— Нам известны, Гней Марций, и фиктивность твоего прежнего рабства у твоего патрона, и высокое положение, которое ты занимаешь в дружественном и союзном Риму царстве Миликона. Мой патрон просит тебя понять правильно и не считать высокомерием то, что с тобой встретился я, а не он сам. Я говорю с тобой по его поручению как человек, сведущий в деле, а когда мы обсудим его, патрон непременно встретится с тобой лично.

— Это может подождать, Квинт Цецилий, — ухмыльнулся я, — Разумеется, любое дело следует обсуждать с разбирающимся в нём человеком, и не столь важно занимаемое им положение. Важна суть.

Тут я, естественно, слегка лукавил, как и мой собеседник. О том, что молодой Квинт Цецилий Метелл хочет порешать со мной кое-какие вопросы, меня предупредил и мой патрон, который, само собой, не мог отказать сыну и наследнику старейшего лидера сципионовской группировки в сенате. Но это для патрона был решающий фактор, мне же интереснее молодой Метелл, которому в будущем предстоит заделаться Македонским. В этом римском вояже мне вообще везёт на будущих Македонских. Луций Эмилий Павел в текущей войне это прозвище заслужит, одолев Персея и расчленив его царство на четыре демилитаризованных и уже не опасных для Рима македонских республики. С ним мы по эпирским рабам вопросы через пару-тройку лет решать будем. А Квинт Цецилий Метелл решит македонский вопрос окончательно после пресечения попытки реставрации царства и реванша со стороны самозванца Лжефилиппа, обратив страну в римскую провинцию. Я не в курсе, будут ли для нас представлять какой-то интерес его македонские дела, а войну с Ахейским союзом ему закончить не судьба. За этим — к Луцию Муммию, тому самому, который будет стращать в Коринфе солдатню с матроснёй, что если посеют, сломают или испортят что-то из шедевров коринфского искусства, он заставит их самих сделать такие же новые. Не беда, что сейчас к его семейству подхода нет, ему претором быть в Дальней Испании, там с ним и законтачим. А наш Метелл в Ближней Испании поконсульствует, с кельтиберами воюя, но не это главное, а то, что как раз при нём усилится наметившийся ранее политический союз Цецилиев Метеллов с Сервилиями Цепионами, и от него с его братом пойдёт целый выводок будущих римских политиканов-основняков. Знакомство с таким человеком, и не столько для меня самого, сколько для Волния, лишним уж всяко не будет. А что до посредника-вольноотпущенника, через которого перспективный, но пока ещё ничем не знаменитый лично Метелл подбивает ко мне клинья, так понятно же и это. Едва ли он настолько не копенгаген, чтобы не владеть вопросом, но если не договоримся, о чём он там хочет перетереть, так не его самого обломлю, а клиента-вольноотпущенника, который типа сам облажался — ага, ничего важного бывшим рабам доверить нельзя.

— Мы наслышаны, что царство Миликона так же богато металлом, как и Бетика, — мой собеседник наконец-то перешёл от светской беседы к делу.

— Ну, это сильно преувеличено, Квинт Цецилий. Такие серебряные рудники, как возле Нового Карфагена, нигде в царстве Миликона не встречаются. А золото — ну, есть в верховьях Тинтоса, но граница проведена так, что они остались в составе римской Бетики. Если твой патрон захочет арендовать золотой или серебряный рудник, это решается не в Оссонобе, а у наместников испанский провинций.

— Мы знаем об этом, Гней Марций. Знаем и то, что олово вы сами покупаете у гадесцев. Но нас интересуют и медь, и железо. Ими царство Миликона богато не меньше, чем Бетика, а ты, Гней Марций, далеко не последний человек в нём.

— Боюсь, Квинт Цецилий, что в этом я ничем не помогу твоему патрону, — ага, вот только римских арендаторов, откупщиков и ростовщиков нашей Турдетанщине для полного счастья не хватало, — Рудники по нашим законам принадлежат не царю и даже не правительству, а владеющим землёй общинам, которые сами и разрабатывают их. Я сам не владею в стране ни одним рудником, а покупаю у общин готовые крицы или руду. Это могут делать и римские купцы, и для этого им не нужно моей помощи. Но за бесценок они металл, конечно, не продадут. И в аренду общины свои рудники не сдают — им нужен свой металл и работа для своих людей. Я сам зарабатываю свои доходы, перерабатывая металл в готовые изделия и полуфабрикаты в больших мастерских с разделением труда. Рабочий знает не всю работу, а только ту её часть, которую делает он, но зато её он знает не хуже очень хорошего мастера. Если твой патрон хочет завести такие мастерские, я объясню, как это устроено и работает. Могу даже показать такую мастерскую возле Оссонобы, — наши за соседними столами едва сдержали смех, потому как именно оссонобская мануфактура у меня сугубо античная, без малейшего хайтека, чисто показушная специально для шпиенов нашего большого друга и союзника, — Но твой патрон, как я слыхал, хочет поучаствовать в войне с Персеем. Если так, то ничем не худшие мастерские с такой же организацией в них работы он сможет увидеть и у греков. Они у них называются эргастериями, и я эту идею взял у них. У них больше рабов, у меня больше вольнонаёмных, вот и вся разница.

Волний переглянулся с Артаром, и оба едва заметно ухмыльнулись. Правильно, толку римлянам от подсмотренного у меня вольнонаёмного труда будет ноль целых, хрен десятых. Во-первых, он им известен, как и грекам. Во-вторых, не те в эргастериях работы, на которых свободный работяга заткнёт за пояс раба. Где-то то на то оно и выходит, если и рабов не совсем на износ загонять, и наёмных рабочих особо не баловать. А в-третьих, и альтернатива-то для римлян сохраняется ненадолго. Ну, собезьянничают они даже у меня наёмных работяг, ну так войны же начинаются такие, которые опосля побед хренову тучу рабов им дадут. А когда рабов на рынке предлагается до хрена, они дешевеют. Люмпенов же в Риме всё больше и больше, и с ними начинают считаться, да социалкой их баловать, уже и прецеденты распродажи гегемонам сицилийского зерна за бесценок созданы, а то ли ещё будет? Да и жизнь ведь в столице дорожает, и за гроши вгрёбывать хрен прокормишь семью, а за хорошие деньги нахрена он нужен, вольнонаёмный римский гегемон, на таких работах, с которыми неплохо справляется и дешёвый покупной раб?

Напильник слесарный разве только подглядят у моих работяг не с однорядной, а с двухрядной насечкой крест-накрест, в Средневековье только изобретённой, но сильно ли это им поможет? Из кричного железа напильник недолговечен, а тигельная лаконская сталь идёт по цене серебра, производительность же этого серебряного почти в буквальном смысле инструмента так и остаётся слесарной — ага, пилите, Шура, они золотые. Короче, после сборки обработать напильником. Тамошняя промышленная архаика — сюрреализм даже для Лакобриги, не говоря уже о Нетонисе с Тарквинеей, но для античного мира это передовой промышленный уровень ноздря в ноздрю с греками, и мне не стыдно показать античным промышленным шпиенам передовые античные технологии…