Безбашенный – Новая эпоха (страница 92)

– Ну, можно ведь поручать эти работы провинившимся в каких-то проступках в качестве наказания.

– А они точно согласятся на такое наказание? А если нет? Заставить-то можно, конечно, но чем это будет тогда отличаться от того же рабства? Временностью? Так ведь мы и настоящих рабов со временем освобождаем – тех достойных, которых не убиваем за бунт или не продаём римлянам за непокорство. Но главное – если отменить рабство, то как ты предлагаешь нам тогда приучать к порядку и культуре дикарей?

– Их нужно просвещать и учить Добру.

– И при этом сытно кормить и не заставлять работать? Так они с удовольствием всю жизнь таким образом просвещаться будут, но так до конца и не просветятся – зачем, когда и так хорошо? Ещё и семьями обзаведутся и детей наплодят точно таких же, вечно просвещающихся. Ну и зачем нам эта вечная обуза? Тогда их, получается, надо убивать на месте, а не брать в плен.

– Не надо их ни убивать, ни брать в плен. Надо просвещать их, чтобы они сами становились культурнее и добрее.

– А ИМ это зачем, Деметрий? Для них сходить в набег – это и разбогатеть, не утруждая себя работой, и поразвлечься всласть над беззащитными, и прославиться своей удалью, а значит – стать уважаемым человеком в своём племени. Сейчас страх смерти или рабства сдерживает хотя бы часть их, а если не будет и этого страха – с удовольствием пойдут в очередной набег всем племенем. Всем ведь хочется и богатства, и уважения.

– Но ведь им надо объяснить, что путь Зла ухудшает их же собственную карму.

– А они не верят, Деметрий, ни в карму, ни в перерождения. Они верят в то, что прославленный при жизни герой попадает в обитель богов, с которыми там и пирует всю оставшуюся вечность, и чем прославленнее он был на земле, тем больше ему почёта у богов. Да и посмертная слава среди людей для них тоже не пустой звук, а больше славы, сам понимаешь, не у тех, кто честно трудится и ведёт жизнь праведника. И это ведь я сейчас говорил тебе только о тех из них, кто вообще верит в загробную жизнь и воздаяние в ней. А кто не верит? Для таких за гробом – небытие, и значит, эту единственную данную им жизнь надо прожить как можно насыщеннее – во всех смыслах насыщеннее – и как можно интереснее. И всё это только во-первых, Деметрий. А во-вторых – для них эти их лихие набеги вовсе не путь Зла. Для них это как раз добро в их понимании. Добро – это когда ты убил и ограбил соседа, позабавился с его женой и дочерью и угнал его скот, а зло – это когда сосед проделал всё это с тобой. Ну, речь, конечно, не об отдельных людях, а об общихах и племенах, но принцип ты уловил? Для них в мире нет ни абсолютного Добра, ни абсолютного Зла, а есть только свои, которым надо делать добро, и чужие, с которыми можно не церемониться, если они слабее.

– А для вас?

– Я не стану отвечать тебе за всех, Деметрий, а отвечу только за себя. И для меня тоже добро и зло не абсолютны, а относительны, и часто бывает так, что добро для кого-то одного оборачивается злом для другого. Вот тебе наглядный пример – вторглись мы с турдетанским войском сюда, в Южную Лузитанию, завоевали её, сделали своей страной и навели в ней свои порядки. Добро это или зло?

– Ну, тут так сразу и не скажешь, – грек задумчиво зачесал бороду.

– Правильно, Деметрий – всё зависит от того, кого мы об этом спросим. Если того лузитана, отца и братьев которого мы убили в боях или повесили за преступления против наших законов, а ему самому запретили под страхом той же виселицы грабить, а заставили работать – ответ будет один. А вот если мы спросим того турдетана, который пришёл сюда с нами и получил здесь землю, с которой он теперь сытно кормится сам и так же сытно кормит свою семью, то ответ будет, сам понимаешь, противоположный. И так, заметь, практически во всём. Что бы ни случилось в этом мире, всегда найдутся как проигравшие от этого, так и выигравшие. Иногда это будут разные народы, а иногда и разные люди одного и того же народа, но почти всегда кто-то нам ближе и роднее или хотя бы его интересы ближе к нашим, и от этого зависит наша оценка событий.

– Если разбирать твой пример, то – да, вы одним и тем же действием причинили зло лузитанам, но сделали добро для турдетан. И если учесть, что одним вы помешали разбойничать и причинять зло соседям, а другим – дали возможность честно трудиться, то в твоём примере добра вами сделано больше, чем зла – проиграли злые люди, а выиграли честные добрые труженики.

– Которые в процессе завоевания тоже были злодеями – и завоёвывали то, что не принадлежало им раньше, и убивали, а заодно, скажем уж всю правду, многие из них и грабили, и насиловали. На войне – как на войне, и не получается добра совсем уж без зла. Так это мы ещё победили и смогли сделать добро для тех, для кого хотели. А если бы мы проиграли эту войну, то оказались бы злодеями со всех точек зрения…

– Тоже верно. А зло ухудшает карму и сказывается на следующих жизнях. Или ты в них тоже не веришь?

– Трудно сказать, Деметрий. Учение о карме и перерождениях мне известно, но не совсем в таком виде, как его представляешь ты и твои единомышленники. Меня учили, что не сами наши действия порождают карму, а наша их оценка. Если есть чувство вины – карма ухудшается, а если считаешь, что всё сделал правильно – можешь тогда не бояться и за свою карму.

– Но ведь тогда получается, что глупец, не осознающий творимого им зла, не получит и воздаяния за него в будущих жизнях?

– Да, получается так, и это особо подчёркивали те, кто учил меня. А вот верить в эти будущие жизни и воздаяние в них или нет – не знаю и сам. Никто ещё пока из моих знакомых не вспомнил своих прежних жизней и не рассказал о них, а если вдруг кто и расскажет – как быть уверенным в том, что это правда, а не выдумка и не заблуждение? Так что это вопрос чистой веры, не подкреплённой никакими доказательствами.

– Как и вопрос о причинах кармы?

– Да, и он тоже. Тебя учили одному, меня – другому, и как ты не докажешь мне правоты твоих учителей, так и я не докажу тебе правоты моих. Поэтому я даже и пытаться это сделать не буду, а предложу тебе рассмотреть этот вопрос вообще под другим углом.

– И под каким же?

– Да просто порассуждаем логически. Допустим, есть и карма, и перерождения с воздаянием за эту наработанную нами в прежней жизни карму. И допустим, моя карма достаточно хороша, чтобы вся моя следующая жизнь была сплошным счастьем. Но разве достаточно для этого одной только моей хорошей кармы? Разве не нужна для этого ещё и та счастливая семья, в которой будет счастливым моё детство? И разве не нужно для этого ещё и то хорошее для меня общество, в котором будет счастливой и моя взрослая жизнь? И если таковых вдруг не окажется, то много ли мне будет пользы от одной только пускай даже и самой лучшей на свете кармы? И разве не справедливо то же самое и для тебя?

– С этим не поспоришь, тут ты прав, – охотно согласился грек, – Но к чему ты клонишь? Разве не стремимся мы все создать то самое общество, в котором и были бы счастливы родиться и жить в следующей жизни?

– Вот к этому как раз и клоню. Создать его – мало, надо ещё и сохранить. Ваш Алексарх этого не сумел. Самым лучшим обществом для тебя и тебе подобных ты ведь наверняка считаешь его Уранополис. Ну так и где он, этот ваш Уранополис? А без него – много ли вам толку от вашей самой лучшей по вашему мнению кармы?

– Ты хочешь сказать, что если бы дети Неба не боялись испортить свою карму убийством враждебных им по неведению непросвещённых братьев…

– Да, ты понял меня правильно. Если правы твои учителя, а не мои – этим они, конечно, испортили бы свою карму, но зато имели бы хорошие шансы отстоять и свой город, и своё идеальное по их мнению общество. И для своих детей с внуками, которые им тоже не безразличны, и для самих себя, если и не сразу в следующей жизни, так через жизнь или через две. Вот сейчас, спустя столетие, они уже наслаждались бы, скорее всего, заслуженным счастьем и сами. Ну что такое столетие для живущего вечность? А что они выиграли от своей сохранённой в чистоте драгоценной кармы?

– Да, но это если бы они отстояли свой город. А если бы нет? Сила-то ведь не на их стороне была. И карму наверняка испортили бы, и Уранополис всё равно бы не спасли.

– Ну, ты уж рассматриваешь крайний случай. Естественно, слабый противник к укреплённому городу не подступит, а если подступил – значит, в силах своих уверен. Но зачем ему потери? Никто не идёт на приступ сразу, все сперва предлагают сдаться без боя. И если ты видишь, что силой город не отстоять, что мешает тебе вступить в переговоры и выторговать на них приемлемые условия сдачи? Ну, признать подданство, согласиться на уплату посильной дани, но на условиях сохранения вашего общества и самоуправления. Редко какой завоеватель откажется принять сдачу на таких условиях, если город может и готов защищаться, и его взятие штурмом будет стоить больших потерь.

– Согласиться на рабство?

– Я думал, ты выше этой вашей излюбленной эллинской демагогии. Я могу ещё понять, когда на подобную чушь ловятся маленькие простые человечки с их маленьким простым умишком, но уж ты-то, мудрец, должен бы понимать, что рабство и подданство – далеко не одно и то же. Ваших демагогов послушать, так раз Пирей подчиняется Афинам, то и все пирейцы в рабстве у афинян?