Безбашенный – Новая эпоха (страница 72)
– Значит, эти античные акулы должны быть, говоришь, крупнее современных? – уточнил Володя.
– Большая белая, о которой мы и толкуем – скорее всего.
– Так тогда чего получается? Что доисторические должны быть ещё крупнее?
– В принципе – да, получается так.
– Вплоть до мегалодона? Ну, эдакого уже малость измельчавшего…
– Мегалодон вымер ещё в плейстоцене, – вмешался геолог, – Есть, конечно, одна скандальная находка на дне Марианской впадины – зуб, который не успел ещё потемнеть при окаменении, и на этом основании "криптозоологические уклонисты" от генеральной линии науки пытаются присвоить ему возраст в одиннадцать тысяч лет. Но официальная палеонтология считает это ересью и всерьёз этот зуб как вещдок не рассматривает.
– Если факты противоречат теории, то тем хуже для фактов?
– Ну, и это тоже, конечно, как и везде в нашем мире, но и не одно только это. Цвет окаменелостей тоже не всегда одинаковый – он от окружающего грунта зависит и бывает от абсолютно чёрного до почти белого. А сохраняется только то, что окаменевает, то бишь сразу заносится илом, а иначе растворится в морской воде в считанные годы. Так что цвет окаменелости, строго говоря, ещё не доказательство её возраста.
– Но ведь вот же они, прямые потомки того мегалодона – большие белые.
– Не факт. Раньше так считалось на основании внешнего сходства зубов, отчего мегалодона и отнесли к роду кархародон семейства сельдевых акул, но в последнее время подавляющее большинство зоологов относит его к полностью вымершему родственному сельдевым семейству. Поэтому его реконструкция путём увеличения размеров большой белой пропорционально разнице в размерах их зубов несколько преувеличена. Мегалодон, конечно, был здоровенной рыбиной, но не до такой степени. Его скелет, хоть и хрящевый, как и у всех акул, был частично минерализирован и иногда, хоть и редко, что-то от него тоже сохраняется. Раскопаны его позвонки и некоторые части его "костей". Судя по ним, он был коренастее большой белой, и у него в челюстях было меньше зубов, но зато они были относительно крупнее. Отсюда и ошибка в реконструкции размеров. Ну двенадцать метров, ну пятнадцать, но уж точно никаких двадцати. Окаменевших зубов мегалодона, как и зубов предков кархародона кархариуса, накопано уже достаточно, чтобы проследить их эволюцию, и по ней получается, что последний общий предок мегалодона и большой белой жил в эоцене где-то около пятидесяти миллионов лет назад. А нынешнее сходство их зубов – результат конвергентной эволюции на её последних этапах…
– Предок? Ты ничего не путаешь? Когда по-твоему появился сам мегалодон?
– В районе двадцати пяти миллионов лет назад, не раньше. В общем и целом это миоценовый вид, кое-как протянувший плиоцен, но уже не выдержавший плейстоцена.
– Разве? А я читал, что мегалодоны – современники ещё динозавров. В Америке вон аж в горах их зубы находят, а отложения – динозавровых ещё времён. И там ещё даже, вроде бы, и такие зубки попадались, которые вообще тридцатишестиметровой рыбёшке соответствовали. С этим как быть?
– В горах, говоришь? Нет, ну тут, скорее всего, какая-то ошибка. Вот в Канзасе – да, были находки очень крупных акульих зубов, но Канзас – это ведь равнина, а никакие не горы, да и было там море в динозавровые времена. И в принципе – да, зубы были очень похожи на зубы мегалодона…
– Вот именно, и я тебе про то же самое толкую. Значит, получается, что и при динозаврах он уже был?
– Ну, хрен его знает, может и был…
– Господа, ну вас на хрен вместе с этим вашим мегалодоном, – я забычковал в ракушке недокуренную сигару и встал с чёрного вулканического песка, на котором мы загорали, – Пошли-ка лучше искупаемся!
– Ага, с акулами, млять! – прикололся спецназер, поднимаясь следом. За ним со смехом последовал Велтур, тоже всё слушавший и мотавший на ус.
– Ну вы трое и отморозки! – прихренел с нас Серёга, но тоже встал и пошёл за нами в воду.
Преодолели волны прибоя, поплыли – красота, кто понимает. Володя нырнул, выныривает через несколько секунд, подмигивает нам с шурином и заявляет:
– А вообще-то какая-то акулоподобная рыбёшка прямо рядом с нами плавает. Поможете поймать? – мы, ухмыльнувшись, набрали воздуха и нырнули следом – я даже догадывался, чего сейчас отчебучит этот приколист.
Так оно и оказалось. Мы с Велтуром едва пузыри со смеху не пустили, когда он тихо подплыл под водой к Серёге снизу, да как ухватит его за брюхо растопыренными пальцами обеих рук, изображая зубастые челюсти – тот так дёрнулся, что мы уж думали, сейчас взлетит, гы-гы! Выныриваем, он воздух ртом хватает, глаза квадратные, а этот наш стервец и говорит ему:
– Да не бзди ты так – она тебя ещё хлеще перебздела, когда ты всеми четырьмя конечностями по воде замолотил!
– Кто – она?!
– Как кто? Акула, конечно! Ты разве не видел плавник?
Где-то с полминуты до геолога доходило, что его банально разыграли, после чего где-то ещё с минуту он излагал спецназеру свои соображения по поводу его видовой принадлежности, родословной и сексуальной ориентации – мы едва животы не надорвали от хохота. Наконец наш бедолага отошёл, плывём обратно, тут я интересуюсь:
– Кто-нибудь объяснит мне, насколько близко большая белая реально подходит к берегу, если ей есть зачем?
– Млять, ты ещё тут со своими плоскими шутками! – завопил Серёга, но затем на сей раз и сам уже посмеялся вместе с нами. Эту хохму я им уже рассказывал. В том тысячелетии ещё была как-то статья в "Спид-Инфо" про здоровенного сома-людоеда, и так получилось, что мы с приятелями и подружками на озере, и одна из них как раз с этим номером газеты. В общем, начитались все этой статьи, пошли купаться, доплыли где-то до середины, метров сто от берега, плывём обратно, и тут я – ага, как бы невзначай – "Кто мне скажет, водятся тут сомы или не водятся?" Надо ли говорить, сколько всякой хрени я тогда выслушал в свой адрес от двух не в меру впечатлительных подружек? Боялся даже, как бы не захлебнуться со смеху…
Доплываем, выходим на берег, снова растягиваемся на песке, прикуриваем. А Володю снова любопытство обуяло:
– Так чего там в натуре с тем грёбаным мегалодоном динозавровых времён?
– Ну, ископаемые зубы в Канзасе в самом деле очень похожи на мегалодоньи, так что хрен его знает, – ответил геолог, – Собственно, раньше так и считали, что это он и есть с тех самых времён…
– Ага, я ещё книжку фантастическую читал про живого мегалодона в глубинах Марианской впадины, который потом всплыл на поверхность и шухеру там навёл, так там в прологе такой же мегалодон матёрого тираннозавра слопал.
– Это не та книжка, где в самом конце мужик уже в глотке у мегалодона зарезал его изнутри мегалодоньим же окаменевшим зубом? – припомнил и я.
– Ага, она самая. По ней америкосы ещё и фильм хотели снять, да только так и не сняли. А я его так ждал!
– Тут главная нестыковка в том, что зубы-то похожи, но начиная с палеоцена и до середины эоцена они не попадаются вообще, а потом вплоть до миоцена – одна только предковая мелочь уже достоверного миоценового мегалодона, – вернул нас на грешную землю Серёга, – Хрень какая-то получается – что при динозаврах был, потом аж на сорок миллионов лет куда-то заныкался, и только после этого снова нарисовался. Хотя, может и найдут ещё где-то такие же окаменевшие зубки в тех промежуточных слоях…
– Большие – хрен найдут, – предсказал я, – Трудно найти чёрную кошку в тёмной комнате, когда её там нет.
– Ты уверен? – озадаченно спросил спецназер.
– Абсолютно. Не забывай о мел-кайнозойском вымирании.
– А чего мел-кайнозойское? Ну, вымерли динозавры, птеродактили и эти самые, морские ящеры, как их там, ну так остались же и акулы, и крокодилы.
– Остаться-то они остались, но какие? Весь тот меловой крупняк независимо от фамилии тогда повымирал на хрен, а осталась одна мелюзга, и весь нынешний крупняк – потомки той уцелевшей мелюзги. Наш собственный тогдашний предок был величиной с белку. На суше вообще хрен чего уцелело крупнее курицы – жрать было тупо нечего, так что меловой предок реального миоценового мегалодона был мелким шустриком. В охоте он, конечно, толк и тогда понимал – на него ж охотились все, кому только не лень. Так от него какие-то остатки былого поголовья ещё хоть как-то прокормились и уцелели, а все, кто был покрупнее и попрожорливее его, банально поотбрасывали коньки с голодухи.
– Из-за "ядрён-батонистой зимы" от той юкатанской каменюки?
– Ну, она, конечно, тоже свою роль сыграла, но в целом там сложнее было…
– Деканские траппы, – сообщил Серёга, – Там даже вулканических конусов не образовывалось, а просто из всех разломов пёрла базальтовая лава и заливала огроменные площади. А траппы – это надолго. Восточно-сибирские пёрли где-то с полтора миллиона лет и совпадают по времени с пермским вымиранием, а деканские на Индостане – около миллиона лет – вот с этим мел-кайнозойским. Это и те же самые газы с аэрозолями, и сажа от лесных пожаров, только не один раз, как от каменюки, а всё время. Ну, не равномерно, конечно, а урывками – то утихнет, то снова раскочегарится, и так многие сотни тысяч лет.
– Миллион лет "ядрён-батонистой зимы", значит?
– Ну, не совсем зимы. Это затемнение, конечно, препятствовало поступлению солнечного света и тепла, но вместо него тепло поступало от самих траппов, так что по температуре-то оно могло где-то то на то и выходить. Без света было хреново. Пищевая цепочка-то ведь на нашем шарике вся базируется на фотосинтезе растительности – и на суше, и в океане, а какой уж тут в звизду фотосинтез, когда темно, как у негра в жопе?