Безбашенный – Новая эпоха (страница 48)

Вот так, млять, уже второй день. Вчера Аришат упиралась рогом, и ни в какую не соглашалась отпустить пацана, но ейные-то возражения чисто бабьими были, вполне ожидаемыми, и крыть их было хоть и нелегко, но можно. Сама же помнит прекрасно, как мы помогали навести порядок в городе, когда в нём заваруха приключилась, и как наши полиболы и огнестрел в этом деле помогли, да и о той войне с Чанами отец ей, конечно, рассказывал. Наслышана и о том, как я с ихним крутым шаманом в гляделки боролся – ей не надо объяснять, какие всё это даёт преимущества в религиозно озабоченном античном мире, особенно в его тёмном глухом захолустье. Сама ведь верховная жрица Астарты в её местном храме, а не базарная кошёлка ни разу, и этим тоже в немалой степени "громам с молниями" и тарахтелкам нашим обязана, и соображалка у неё в этом плане соответствует полностью. Но баба есть баба, и соображалка соображалкой, а чуйства чуйствами. Умом всё понимает, но как прикинет, что максимум только пару месяцев летом и будет видеть мелкого, да и то, если ещё получится его на каникулы свозить, так и всё в ней против этого восстаёт. Если бы и сама могла с ним поехать – тогда было бы совсем другое дело, но мыслимо ли такое для верховной жрицы Астарты? Кому нужна такая верховная жрица, которая большую часть года отсутствует и лишь на пару месяцев наезжает накопившиеся проблемы разрулить? В общем, как и в нашем современном мире у баб-карьеристок у неё выходит, когда интересы семьи конфликтуют с интересами карьеры, и в попытке хоть как-то совместить их она встала насмерть как те триста спартанцев. Теперь вот Фамея хотел убедить, дабы вместе с ним сопротивление ейное преодолеть, а он, хоть и с рационального боку, но тоже вон как повернул – типа, от вас, испанцев, идут слишком многочисленные и быстрые перемены, которые эдемцев пугают и раздражают, и нехрен мне тут ещё и внука таким же испанцем воспитывать. И ведь хрен откажешь ему тут в логике, млять!

– Мрракабесы! Урроды, млят, ущщербные! – поприветствовал наших примерно через полчаса скрипучим голосом, но вполне по-русски попугай в клетке, обыкновенный по размерам и довольно невзрачный на фоне прочих оранжево-сероватый кубинский ара, тоже вымерший к нашим временам вид, но ничем особым не выдающийся.

– Помолчи, петух крашеный, покуда тебя в суп не определили, – ответил ему Володя, набрасывая на клетку плащ, – За что это он нас так?

– Да то он не вас, то он "вообще" – от меня тут нахватался, – пояснил я ему.

– А ты тут на кого так осерчал?

– На кого, на кого… На фиников этих тутошних, млять, грёбаных.

– И за что ты на них взъелся?

– Да уроды ж, млять, ущербные! Мракобесы они, млять, грёбаные античные! Тримандогребить их, млять, в звиздопровод через звиздопроушину! Чтоб им ни дна, ни покрышки! Чтоб им жить всю жизнь на одну получку! Чтоб у них, млять, на жопах чирьи у всех повскакивали! И вообще, ну их на хрен, уродов, млять, ущербных! – я воспроизвёл далеко не всё, что изрыгал тут в адрес этих финикийских дебилов некоторое время назад в сердцах, а так, краткую и сжатую выжимку – квитэссенцию, скажем так.

– Урроды, млят, ущщербные! – согласился со мной высунувший башку из-под плаща попугай.

– Помолчи, петух крашеный, – я поправил володин плащ на клетке.

– Так всё-таки, чем они тебе не угодили?

– Да я ж хотел пацана на обратном пути к нам забрать – учить парня надо языку и в школу на следующий год определять, а Аришат и Фамей – ни в какую. Хотят его тут, млять, фиником обыкновенным, как и они сами, воспитать. Фамей считает, что ему не на пользу наше воспитание пойдёт – типа, выучим и воспитаем его испанцем, и он тут всё вверх дном перевернёт, переделывая по-нашему, и тогда весь город на уши встанет.

– Ну, если долботрахом вырастет, то так оно и будет, – заметил Серёга, – Эти любят всех вокруг себя на уши ставить, и даже его финикийское воспитание не очень-то облегчит им жизнь.

– Тем более, что главный финик ещё ВСЕГО не знает – что не просто испанцем воспитаем, а РУССКИМ испанцем, – ухмыльнулся спецназер, – А это ему, млять, ни разу не хрен собачий!

– Ага, воспитали БЫ, – поправил я его, – Да только не судьба…

– Да хрен с ними, Макс! Нашёл, из-за чего нервничать!

– А я разве нервничаю? Просто досадно. Маттанстарт – тоже ведь для меня не сбоку припёку, а моё потомство, и мне хотелось позаботиться, и возможность ведь есть, а у них тут – млять, своя финикийская кухня…

– Ну, если уж на то пошло, то ты ведь сам говорил, что с тобой его мамаша своё решение залетать и рожать не согласовывала, как назвать, если родится пацан, а как, если девка, тоже не спрашивала, а родила и назвала втихаря, как самой вздумалось. То есть, по большому счёту, сама сделала тебя не при делах. Ну и, раз так – какое тебе дело до этой замшелой финикийской семейки?

– Володя, полегче на поворотах!

– Ну, извини, как думал, так и выразился. Но суть-то ведь ты один хрен уловил?

– Ага, суть – уловил…

– Ну так и хрен с ними, и с твоей тутошней бабой, и с папашей ейным, – сказал геолог, – Раз уж они так вцепились в пацанёнка – не воевать же теперь из-за них со всей финикийской колонией.

– Серёга, да разве ж в них проблема? Аришат, конечно, упирается рогом как мать, и для неё это нормально, и странно было бы иначе, но Фамей, городской суффет – мужик очень неглупый, и его я тоже вполне могу понять. Проблема – в этих грёбаных тупорылых финиках, в этих маленьких простых человечках, тутошних народных массах, млять, которые бздят любых перемен в жизни…

– Урроды, млят, ущщербные! – проскрипел снова высунувший башку попугай.

– Точно, – согласились мы с пернатым всей компанией.

А теперь они и ещё сильнее бздеть будут – слухи-то о доставленном нами из-за океана большом пополнении для НАШЕЙ колонии уже ползут по Эдему, о начале в связи с этим капитального каменного строительства в Тарквинее – тем более, и здешние финики теперь забздят, как бы и у них того же самого не началось. Они хотят жить себе, как жили раньше, балдеть по-прежнему, а не вгрёбывать на капитальном строительстве. Их вполне устраивает их так и оставшийся за века существования глинобитным город, и испанских порядков им здесь не хочется. Правителей, которые будут стремиться навязать им совсем ненужный им геморрой, оказавшись во главе города – тем более. Вот и не хочется Фамею, чтобы мы воспитали из его внука такого неугодного эдемцам правителя, которого никто суффетом и не изберёт, а если вдруг и изберут, то только на один срок и никогда больше. Вот будь у города хренова туча рабов, на которых можно было бы взвалить весь этот труд, дабы граждане продолжали кайфовать – тогда другое дело, тут они были бы только за, но где ж их взять, такую прорву рабов? Ольмеков сколько ни завози, они от любой ерунды мрут как мухи, и оставшихся хрен хватит, а уже адаптированные к пустяковым болячкам кубинские гойкомитичи – хрен ли это за работники? Самим же вздрачиваться вместо тех рабов – разве ради этого переселялись за океан их предки? Им и так сойдёт! И вот хрен ли прикажете делать с этими эдемскими финикийцами, и как тут самому с такими деятелями не заделаться большим любителем немецких маршей?

– И дырень такая, что хуже некуда, – пожаловался геолог.

– Не, мне с нормальной дыркой попалась, – подгребнул его Володя, имея в виду баб, жриц Астарты, которых им Аришат на "ночной субботник" выделила, – Мне кажется, твоя тоже была вполне. Может, ты ей не в ту дырку вставил?

– Да у бабы-то нормальная, я про город этот ихний говорю – дыра жуткая!

– Я ж говорил вам, что у них тут всё на соплях, да на честном финикийском, – напомнил я, – Иначе разве сподвиглись бы наши наниматели на затраты и геморрой со своей собственной кубинской колонией?

– А теперь они тут и вовсе расслабятся, когда со стороны Гаити их Тарквинея наша прикроет, – предрёк спецназер.

– Да они и так уже начинают опускаться, – заметил Велтур, – Вы видели, как они – ну, не все, но многие – строят свои гаулы?

– Ну, из досок, как и положено, – ответил Серёга, – До выдолбленных из бревна каноэ ещё не докатились. Что тебе не нравится-то?

– Ты обратил внимание на способ скрепления обшивки? Ладно, я понимаю, что бронзы у них мало и на гвозди с заклёпками может не хватать. Ну так вернулись бы тогда к старому способу – на деревянных шпонках и нагелях. Красное дерево, из которого они здесь свои суда делают, крепче и дуба, и африканского кедра, и получилось бы довольно жёстко – хуже, чем у нас или в Гадесе, но лучше, чем во Внутреннем море. А они сверлят дырки и через них шьют доски бечевой. Ну кто ж так делает?

– В Гребипте так корабли строили при фараонах, – припомнилось мне, – если стянуть доски обшивки поплотнее, то намокшее дерево разбухает и перекрывает все щели. Получается, что такая конструкция прощает мелкие огрехи исполнения, которые неизбежны при хреновом инструменте.

– Так жёсткость же корпуса при этом ни в звизду, ни в Красную армию, – тут же прикинул Володя, – Разболтается на хорошей океанской волне и расползётся на хрен.

– Ага, жёсткость – ни в звизду, – согласился я, – Но им же не океан пересекать, а вдоль берегов каботажить. Инструмент у них говённее нашего, а дерево – гораздо твёрже, и обработать его как следует намного труднее, вот они и, чтоб с подгонкой сопряжений не париться, перешли на архаичную конструкцию, которую можно выполнять и тяп-ляп.