Безбашенный – Новая эпоха (страница 116)

Кроме смехотворного расстояния есть ещё одна причина, по которой мешкать с накрытием сектантов Италики нежелательно. Их ночные шабаши, то бишь сборища, пять раз в месяц проводятся, и ближайший – как раз в эту ночь. Если пропустим этот – шесть дней следующего ждать, а за шесть дней и утечка информации не исключена. Не попадись сдуру арестованный трибун-сектант – запросто мог бы "братьев и сестёр" предупредить. В лагере суетятся, пяток конных гонцов выехали из ворот и помчались куда-то в южном направлении, с десяток солдат арестованных провели, двух центурионов, одного какого-то расфуфыренного и одного опциона, ещё кого-то волокут непонятного чина, потому как он в одной только тунике и калигах – маховик римского военного следствия раскручивается. Рассказывая о делах под Гастой, я назвал, помнится, римского квестора завхозом, и если тогда кто хреново расслышал, могу и сейчас специально для него это повторить, но это верно в частности, а в целом завхоз – лишь одна из его функций, ставшая основной далеко не сразу. В старину римские квесторы были прежде всего судейскими чиновниками, и этой их функции, хоть и ставшей со временем второстепенной, тоже никто полностью не упразднял. Так что квестор у римлян и завхоз, и мент в одном флаконе. И похоже, этот конкретный квестор кое-что и в этой части своих обязанностей таки соображает.

После ужина нас вызвали к нему всех троих, а там уже и легат, и все военные трибуны окромя арестованного, и центурион-примипил, и префекты союзников. Нас он, кстати, тоже таковыми собравшимся представил. Довёл обстановку, которую мы знали получше его, зачитал сенатское предписание, объявил об арестах в войске и наконец о предстоящей в свете всего этого задаче. Для постановки её он, впрочем, легату слово передал. Тот сразу же назначил крайним – то бишь ответственным – младшего военного трибуна и выделил в его распоряжение латинскую Тибурскую когорту и турдетанских ауксилариев, то бишь нас. Сама же задача ему была поставлена немудрёная – изображать с умным видом номинальное командование, но командовать при этом то, что умные люди подскажут. Трибун глазами хлопает, а легат снова квестору слово передаёт, и тот уже разжёвывает, что имеются в виду выделенные ему союзные префекты – центурион Тит Восконий и три почтенных турдетанских сенатора из Оссонобы. Римляне все подобные органы сенатом кличут – и карфагенский Совет Трёхсот, и гадесский Совет Пятидесяти, и наш Большой Совет, так что в этом смысле он определил нас правильно. Разжевал, велел приступать к исполнению, все изобразили "хайль", и мы приступили, то бишь выступили.

– А с чего это меня вдруг к ПРЕФЕКТАМ союзников причислили? – спросил меня Тит Восконий, когда я поравнялся с ним, – Я же просто центурион.

– Ну, ты ведь по факту командуешь всей когортой.

– Да когорта-то – полторы полных центурии осталось…

– И всё равно когорта остаётся когортой.

– Так я ей уже добрых полмесяца командую, и никто не спохватывался…

– Ну так и давно пора. Ты постарайся только не погибнуть и не оконфузиться сегодня, ладно? А как назначат – угостишь нас в таверне вином…

Мы выдвинулись кружным путём в обход Илипы и Италики и уже за ней, но в виду её, вышли на дорогу и двинулись по ней в западном направлении. Ну, дорога – это понятие условное. Настоящие римские дороги очень нескоро ещё в Бетике появятся, а пока здесь дорогами называют просто хорошо натоптанные грунтовки. Чтобы у местных колонистов сложилось соответствующее впечатление, у первого же встречного италийца спросили дорогу на турдетанскую Кауру, а получив от него подтверждение правильности выбранного пути, ускорили шаг. Сектанты в Италике, конечно, спросят пейзанина, что здесь в этот день солдатня делает, и тот им честно ответит, что топают служивые по своим служебным делам в такую даль, в которую ни один нормальный человек без нужды ноги бить не станет, так что топать им ещё и топать. Поэтому никого из прохожих и проезжих и не удивило, когда наша колонна, едва только начало темнеть, свернула на обочину для разбивки ночного бивака. Бравый военный трибун хотел ещё и насчёт уставного римского лагеря распорядиться, но мы ему растолковали, что нехрен утомлять людей, и имитации чисто символического периметра со стороны горе-дороги будет вполне достаточно. Мы ж не собираемся здесь ночевать, а только имитируем такое намерение.

Ну, построения на плацу – это римское командование любит. Впрочем, в данном случае оно имело смысл – проще довести задачу до всех, объяснив её один раз всем перед строем и перед строем же ответив на вопросы тех, кто чего-то недопонял. Так мы, само собой, и сделали. Из тех сектантских перстней с виноградной гроздью, которые квестор получил от Хренио и конфисковал у арестованных, трибуну был выдан только один – остальные, видимо, уехали на юг с посланными квестором гонцами. Тоже понять можно – в южные порты могут прибыть беглецы, известные в Риме поимённо, и их поимка будет выглядеть в глазах сената куда весомее, чем каких-то местных безобразников. Но из-за этого как показывать единственный образец нескольким сотням людей? Хорошо ли его запомнит боец, которому его показали один раз мельком, да ещё и из-за плеч стоящих спереди? Я с ухмылкой достал ещё два, и один демонстративно надел на собственный палец, а второй протянул Титу Восконию, Володя поделился с его вторым центурионом, а Васькин, у которого таких перстней имелось три, вручил по одному обоим латинским опционам. Латиняне, глядя на нас, тоже надели полученные перстни на пальцы – типа, так удобнее сравнивать, и ошарашенному трибуну ничего больше не оставалось, кроме как приколоться и самому последовать этому примеру. Сделав это, он поднял руку с надетым на палец перстнем над головой и весело объявил солдатам:

– Нас вы всех знаете в лицо, и мы – свои! Но всех прочих, у кого вы увидите такие же или похожие на них украшения – хватайте и вяжите смело, а сопротивляющихся вам с оружием или хоть чем-то опасным в руках – так же смело убивайте на месте! Сенат и народ Рима будут лишь благодарны вам за верную службу!

Имея восемь перстней, уже нетрудно было дать хорошенько разглядеть их всем, да и касалось это главным образом латинян, поскольку из наших тарквиниевских конных и легковооружённых добрая половина участвовала в операции "Дихлофос".

Место сектантских сборищ, как и все ведущие к нему тропинки, было указано на имеющейся у Хренио нарисованной агентурой карте, на которой он и показал замысел операции наглядно, так что все знали, кому куда выдвигаться и что делать по сигналу бронзовой латинской букцины, который будет подан, когда на намеченный им рубеж выйдут и медлительные из-за своего тяжёлого снаряжения латиняне, а римский военный трибун, наблюдая действия сектантов, увидит в них достаточный повод для пресечения. В сгущающихся сумерках подразделения выслушали последний инструктаж, перестроились в маленькие походные колонны и двинулись по указанным их командирам тропам…

Как и у нас возле Оссонобы, массовые вакхические обряды и здесь проводились не в самом поселении, а на лугу поодаль, между поселением и лесом. В сам лес сектанты не углублялись, поскольку не было нужды – то ли верхушка Италики тоже была в тайном сговоре, то ли не успели ещё капитально нашкодить старожилам колонии, но никто пока их здесь не преследовал и даже формально не гонял. Типа, не на центральной же площади они развратничают, ну так и пускай себе порезвятся. Возможно, оно и правильно, и едва ли в сельскохозяйственной в основном Италике секта столь же зловредна, как и в гораздо более богатой Кордубе, но раз уж сенат в Риме постановил это дело пресекать – один ведь хрен будут пресекать, и наше участие в этом мероприятии мало что меняло. Когда наша конница подходила к поселению, стемнело уже окончательно. Стараясь не шуметь и не показываться выходящим на луг, мы разделились и обогнули его с обеих сторон, дабы в нужный момент отрезать готовящийся шабаш от жилой застройки. Так же тихо и скрытно к нам подтягивалась и лёгкая пехота, а где-то в зарослях медленно, но верно продвигалась и Тибурская когорта латинян.

На лугу же тем временем началось запланированное сектантами действо. Ну, как оно начиналось у наших дионисанутых, мы тогда не застали, а застали мы тогда уже самый его разгул, до которого здесь ещё не дошло, так что не могу ручаться за серьёзные отличия. Начало же выглядело относительно в рамках. Ну, подолы разве только у многих бабёнок значительно короче, чем это предписано строгими античными приличиями, но где на них написано, что это почтенные замужние матроны или там благовоспитанные невесты на выданье, а не местные прошмандовки или служанки-рабыни? Всё ведь может быть. Вот только возраст у всех у них цветущий и внешность на уровне, и уж больно их много для небольшой и небогатой Италики. Столько вольнонаёмных шлюх едва ли в ней востребовано, а такие рабыни куда чаще становятся персональными наложницами, чем работницами общественной сексотерапии. Для крутого и дорогого лупанария в большом городе такие уместны, но не для такого же захолустья! Или в Италике в самом деле такие вольные нравы?

Если не считать этой единственной пока странности, то в целом толпа вышла более-менее чинно, без малейших признаков бардака. Несколько баб в белом, видимо жрицы, начали какую-то церемонию, и уж их-то подолы наверняка удовлетворили бы и самый строгий античный дресс-контроль. Ни фривольных поз, ни ужимок, ни скабрезных шуток и песенок. И никаких увитых лозой винограда жезлов, никаких леопёрдовых шкур, и на вид все, вроде бы, даже трезвые какие-то, ни в одном глазу, как говорится – то ли местная особенность, то ли это от сезона зависит, хрен их знает. Не такие мы специалисты по Вакханалиям, чтобы в таких тонкостях разбираться. Если бы не вполне определённая информация от Елены, то и не скажешь с виду, чтобы тут уж прямо непристойности какие ожидались. Жрицы в конце концов зажгли факел, одна из них поднесла его к треножнику и зажгла огонь в нём – видимо, там было налито масло. Затем вперёд вышел жрец-мужик с посохом, тоже весь в белом, бросил в огонь горсть какого-то порошка, отчегого пламя вспыхнуло гораздо сильнее и от него повалил белесый дымок, и подал знак к открытию самого празднества. И тогда начали танцевать бабёнки с короткими подолами – сперва медленно и чинно, вполне в благопристойных античных традициях, если только на эти их укороченные подолы внимания не обращать. Потом флейты и тамбурины задали их танцу темп побыстрее, красотки задвигались в такт, а по рукам толпы зрителей пошли кувшины и бурдюки, в которых характерно побулькивало. Разговоры стали громче и развязнее, а танцовщиц и музыкантов начали подбадривать криками, музыка заиграла ещё быстрее, а танцовщицы завертелись так, что их ноги стали видны до колен. Пока ещё не французский канкан ни разу и уж, тем более, не стриптиз, но как знать, чем это дело завершится…