Безбашенный – Арбалетчики князя Всеслава (страница 51)
На марше Володя загорланил:
– Отставить! – рявкнул я ему, узнав песню.
– Яволь, герр фельдфебель! – дурашливо гаркнул тот, – А что так?
– Припев данной конуретной очень даже неплохой в целом песни политически несвоевременен, – пояснил я ему менторским тоном армейского замполита, – Сипаи могут понять некоторые словечки, а к Риму тут отношение – ну, скажем, своеобразное…
– Понял! На хрен, на хрен!
Собственно говоря, "когорты Рима, императорского Рима" не так уж особо и страшны. Слово "когорта" в устоявшийся обиход ещё не вошло – далеко ещё до военной реформы Мария, а Рим только на русском языке звучит так, а в Средиземноморье – Роме, Роман или Ромен, но вот "легион", который непобедим – это не есть хорошо. Он на всех языках примерно так и звучит. Но это в современных армиях могут быть и свои легионы типа французского Иностранного, а в античном мире легионы есть только у Рима. И хотя мы с гордым племенем квиритов, вроде бы, не воюем и даже, вроде бы, на одной стороне, но уж очень значимо это "вроде бы". В нашем мире у нас тоже, вроде бы, мир-дружба с Германией, но распевать вслух тот же самый старинный и уж точно ни разу не нацистский "Шварцбраун" где-нибудь в глухой белорусской глубинке и до сей поры, спустя добрых полвека, дружески не рекомендуется. Категорически не поймут-с. Но Володю я оборвал вовремя, и рискованный припев про непобедимый легион не прозвучал, так что никаких неудобных вопросов мы от хроноаборигенов, хвала богам, не схлопотали. Жаль, конечно, песня очень даже хороша в качестве бодрящего марша, но – на хрен, на хрен! Недолго думая, мы загорланили "садистские" частушки на мотив "Белая армия, чёрный барон":
За теми частушками последовала "В лесу родилась ёлочка" на мотив "Вставай, страна огромная", после неё – "Однажды, в студёную зимнюю пору" на мотив "Союза нерушимого" – до конца не удалось допеть ничего. Васькин, понимавший уже по-русски достаточно и кое-что из нашего официоза в своё время слыхавший, но к нашим циничным приколам пока ещё непривычный, начинал ржать первым, а там уж не могли удержаться и мы. А нашим весельем заражались и не понимавшие ни слова иберийские камрады, и это взбадривало всю колонну, ускоряя движение. Да и дорога пошла уже на спуск в долину, что тоже подталкивало делать шаги пошире. А вдали уже, хоть и едва-едва, но виднелись и стены Кордубы.
– Кор-ду-ба! Кор-ду-ба! Кор-ду-ба! – заскандировали наши сослуживцы, да и мы вместе с ними – что тут удивительного? Колонна ещё больше ускорила шаг…
– Ты тоже спешишь в Кордубу, Максим? – ехидно поинтересовалась Велия, подъехав поближе.
– Как и все! – весело ответил я ей, – Пока наши почтенные начальники будут решать свои важные дела, мы сами найдём в городе достаточно маленьких солдатских радостей!
– Почему ты так уверен в этом?
– В городе есть своя городская стража, и нам не придётся стоять в карауле. И это значит, что всё время в городе – наше. Неужто мы не найдём, чем занять его?
– Продажными женщинами? Чем они так привлекают тебя?
– Тем, что они всегда на всё согласны! Чем же ещё?
– А разве непродажные не лучше?
– Может и лучше. Но они стоят настолько дорого, что не по кошельку простому солдату.
– Гы-гы-гы-гы-гы! – загоготали наши, да и кое-кто из иберов.
– Я говорю не о рабынях, а о свободных! – уточнила эта акселератка, когда тоже отсмеялась.
– Свободные, что ли, дешевле? Вытрясут из тебя жалованье за десять дней и спустят его на тряпки и побрякушки за один единственный поход на рынок! А потом тебя же ещё и будут попрекать скудным заработком!
И снова Велия невольно расхохоталась вместе с окружающими.
– И ты считаешь, что все таковы?
– Другие мне пока не попадались.
– Да нету их, других! – вставил Серёга.
– Точно! Хорошо, что наши остались на руднике! – добавил Володя.
– Голос народа – голос богов! – наставительно прокомментировал я, вознеся указующий перст к небу и снова заставив девчонку рассмеяться.
– Но разве плохо, когда у тебя своя женщина, которая всегда с тобой?
– У которой то голова болит, то месячные, то ты мало заработал, то она просто не в настроении?
И снова народ вокруг нас ржал, хватаясь за животы.
– Разве у продажных женщин не бывает таких дней?
– В такие дни они мне ещё ни разу не продавались, гы-гы!
И опять смеялись и наши, и Велия. При этом её мул как-то постепенно, шаг за шагом, оказался ещё ближе, её нога закинулась на ногу, а рука оправила юбку так, что её налитые бёдра оказались туго обтянутыми…
– Похабный солдафон! Рассказал бы уж лучше тогда что-нибудь весёлое, как вчера, за ужином!
– Давай! Давай! – поддержали её наши иберийские камрады.
– Ладно, слушайте! – заготовка у меня уже имелась – хоть и уж точно не для неё предназначалась, но я ведь и не тянул её за язык напрашиваться, – Мужчина с женщиной спят в постели. Стук в дверь. Женщина спросонья: "Скорее вылазь в окно, это муж!" Тот, тоже спросонья, мигом вылазит, выпадает голый во двор, набивает шишку на лбу, весь в грязи извазюкивается, оцарапывается об колючие кусты, встаёт и спохватывается: "Стоп! Какой муж? А я-то тогда кто?!"
– Гы-гы-гы-гы-гы! – от восторга хроноаборигены аж ладонями по ляжкам себя заколотили. Деваха же, прикрыв рот обеими руками, беззвучно хихикала:
– Ну ты и похабник!
– Давай ещё! – ревели камрады.
И снова меня спас отец-командир, хотя на сей раз и не по своей воле – слева раздались вопли, и из леса выбежали вооружённые люди.
– К бою! – рявкнул Тордул, – Лучники – стрелять самостоятельно! – ещё в том давешнем походе он нанял на обратном пути трёх горцев-охотников – как раз по числу захваченных нами хороших кельтских луков, так что были у нас теперь и свои лучники, – Аркобаллистарии – заряжаться и стрелять самостоятельно! Пращники – приготовиться! Копейщики – сомкнуть щиты! Ты, ты, ты и ты – охранять тыл! Рабов, мулов и почтенных – в середину! Да не меня, олухи! Остальных!
Перехмыкнувшись меж собой по поводу объединения командованием мулов с рабами и "почтенными" в одну общую равноценную категорию, мы скинули арбалеты с плеч и взвели их.
– Берегись! – предупредил один из камрадов, поскольку в нас уже летели камни и дротики. Один просвистел совсем рядом, а мне вдруг что-то упёрлось в спину, и это что-то оказалось гораздо мягче щитов наших копейщиков…
– Ты?! Какого, млять, хрена! – я довольно грубо – не до куртуазных манер – сдёрнул Велию с мула, отчего та, ойкнув, оказалась упёртой в меня уже не коленкой, а ещё более мягкими округлостями, – Ты где должна быть, шмакодявка! Живо на хрен в середину, мать твою за ногу! – я придал ей ускорение резким шлепком по заду, – Кто-нибудь, спровадьте на хрен и этого ишака! – тут я спохватился, что ору это по-русски, но кто-то из пращников уже волок за повод упрямую длинноухую скотину.
Об мой шлем звякнул по касательной камень, но тут выступили вперёд уже организовавшиеся копейщики, а лучники принялись усердно отрабатывать жалованье.
Два пращника и один метатель дротиков противника рухнули под их стрелами, а затем включились в эту продуктивную работу и мы. Мой болт завалил ещё одного метателя дротиков, как раз замахивающегося для броска, рядом с ним рухнул пращник, а за ним ещё один метатель дротиков. Включились наши пращники, снова выстрелили лучники, мы заряжались, а из леса выбегало новое мясо, и некогда было считать его по головам…
Дружный залп наших пращников выкосил передних нападающих, но остальные с рёвом пёрли напролом. С двадцати примерно шагов я вогнал болт прямо в раззявленный рот одного из них и резким рывком – некогда было возиться с "козьей ногой" – вздёрнул тетиву на упор "ореха". Бросок дротиков с десяти шагов смёл ещё один слой атакующих вражин, которые всё никак не хотели кончаться. Словив тяжёлый дротик в грудь, рухнул копейщик передо мной, а мой болт остановил лохматого бугая со здоровенным топором, вознамерившегося проникнуть в образовавшуюся брешь и расширить её. Но лезли новые, и не было уже времени перезаряжаться…
– Возьми, господин! – непонятно откуда взявшийся Нирул протягивал мне моё копьё, которое в пути нёс на плече вместе с моим старым арбалетом.
– Пригнись! – рявкнул я ему, ухватывая древко копья поудобнее, – Держи! – я выпустил из левой руки арбалет и схватил цетру.
Как раз вовремя я перевооружился – шеренга наших копейщиков смялась под напором врезавшихся в неё нападавших, и нас поглотила свистопляска рукопашного боя. Моё копьё с хрустом вошло в бок противнику, остервенело лупившего фалькатой по щиту одного из наших копейщиков, да так в нём и застряло – я выпустил его и выдернул меч. Очередной дротик летел в меня, и я принял его цетрой на рикошет, а метнувший его попёр на меня с дубиной, замахиваясь. Руку со щитом я напряг впустую – удара не последовало, поскольку оператор самодельного суковатого охреначника уже оседал набок со стрелой в глазнице. Его место занял следующий – вообще с деревянными вилами. Я легко отразил их удар цетрой – это был явно вчерашний мирный пейзанин, не обученный правильному бою – и отмахнул их острую развилку мечом. Тот бросил бесполезную палку и потянулся за топором, но я уже распрямлялся в выпаде. Цетра у него имелась, но какая-то уж больно легкомысленная – сплетённая из ивовых прутьев и обшитая кожаными лучиками в виде стилизованного солнышка. Разве ж это щит? Мой клинок проник между прутьями, легко раздвинув их, и проткнул ему брюхо. Выдёргивая меч, я заполучил и застрявшую на нём горе-цетру, которую тут же размочалил парой ударов об башку следующего противника, после чего стряхнул на хрен её остатки, а самого полуоглушённого вражину продырявил фалькатой один из наших камрадов. А потом нападающие как-то вдруг резко кончились, и остались одни только убегающие, которых продолжали прореживать вдогонку лучники с пращниками.