Бейза Аксой – Зимнее солнце (страница 7)

– Я не говорю тебе не учиться, Караджа, учись, но пока ты ищешь квадратный корень из икс, могла бы и за едой присмотреть…

– Я вообще не слышу, как мама уходит из дома, как же я вспомню, что надо выключить плиту?

– Разве я не говорила тебе заниматься на кухне? – говорила тогда моя мама.

А я отвечала:

– Стол в гостиной шире и удобнее.

Могилу моего брата засыпали землей. Сверху положили несколько роз и гвоздик. Прочитали молитвы, а затем толпа исчезла. Его товарищи по команде направились в сторону выхода с кладбища; проходя мимо меня, они что-то говорили, но я слышала только их бормотание. Я была погружена в свои мысли, не воспринимала и не понимала сбивчивые слова; все, что они говорили в тот момент, не имело никакого значения.

Господин Хильми подошел и остановился передо мной; его голова была опущена. Он положил одну руку мне на плечо, словно переводя дыхание, провел другой рукой по бороде и с трудом выдохнул. Его губы шевелились, он смотрел мне в глаза, я слушала его, но ничего не слышала. В ушах стоял гул, как будто рядом взорвалась бомба и от высоких децибелов пострадал слух.

Я рассматривала цветы, лежащие на могиле, когда поняла, что мы с Октем остались одни.

– Караджа, я не была знакома с твоим братом, но, если бы мне выпала такая честь, не сомневаюсь, что увидела бы в нем ту же отвагу, непокорность и силу духа, что и в тебе. Я не сомневаюсь, что он был прекрасен, ведь у него такая очаровательная сестренка. – Октем стояла в одном шаге от меня, ее рука лежала на моем плече. Слушая ее слова, я с трудом сдержала слезы и отвела взгляд от могилы. Начал моросить дождь.

– Он бы сказал, что ты неподходящая для меня подруга, – пробормотала я пересохшими губами, резко выдохнув. – Сначала он осуждал бы тебя за внешность, считая, что раз ты красишь волосы и у тебя пирсинг и татуировки, значит, нас воспитывали по-разному и я не должна с тобой общаться. Не зная о том, что я утопаю в собственной грязи. Потом бы он понял свою ошибку и проникся к тебе симпатией.

– В самом деле, Караджа, – сухо отозвалась Октем. – Ты никогда не рассказывала мне о брате. И я не знала, что он был известным боксером.

– Мы долго не общались. – Когда я слегка повернула голову в сторону Октем, ее рука соскользнула с моего плеча. Она шагнула вперед и оказалась прямо передо мной. У нее было напряженное выражение лица, она поджимала губы – она не знает, что делать или говорить.

Зазвонил телефон, мы обе перевели взгляд на карман ее пальто.

– Извини, – пробормотала Октем, потянулась в карман и достала телефон. – Надо было выключить его. Прошу прощения… – Она смотрела на экран, собираясь отклонить звонок.

Я догадалась, что ей нужно взять трубку.

– Ответь, – сказала я.

– Не буду, – пробормотала она. – Это директор кафе. Если я отвечу, то он обязательно вызовет меня на работу и попросит поработать сверхурочно.

– А если ты не ответишь, он тебя не уволит?

– Пусть увольняет, – строгим и серьезным голосом сказала Октем. – Сейчас я должна быть здесь.

– Октем… – Пытаясь собраться с мыслями, я рассеянно огляделась и вдохнула запах влажной из-за моросящего дождя почвы. – Ты иди. Я хочу побыть здесь наедине с братом еще немного. Потом возьму такси и приеду домой. Увидимся вечером.

– Но Караджа…

– Если мы не будем вовремя оплачивать аренду, есть большая вероятность оказаться зимой на улице. – Телефон продолжал непрерывно звонить, и я кивнула, указывая на экран. – Какой смысл тебе торчать тут?

Я поймала удивленный и обеспокоенный взгляд Октем. Несмотря на ее замешательство, ей следовало прислушаться и уйти. Я говорила искренне: сейчас она не могла мне ничем помочь, а вот если нас выгонят из квартиры, это обернется для нас большими неприятностями.

– Хорошо, – сказала Октем. – Пожалуйста, не задерживайся до темноты, тем более сегодня температура опустится ниже нуля. Можешь заболеть. И обязательно вызови такси прямо к воротам кладбища, потому что у входа все еще стоят журналисты.

Я кивнула. Уходя по мощеной тропинке к широкой дороге, Октем ответила на звонок:

– Слушаю вас, господин Экрем, – после чего развернулась и исчезла между высокими, плотно посаженными деревьями. Микроавтобус федерации стоял на том же месте. В нем оставался только водитель, погруженный в чтение газеты. Это был лысеющий мужчина средних лет. Я не планировала возвращаться вместе с ним.

Мой взгляд блуждал по окрестностям, когда в нескольких метрах от меня я заметила еще одну похоронную процессию. Если бы я пришла сюда однажды на рассвете и бродила до заката, сколько похоронных процессий я бы увидела? Недалеко от меня раскинулось грунтовое поле, на котором стояла строительная техника. Вероятно, рабочие ушли на обед. Когда я приеду на следующей неделе, в вырытых сегодня могилах будут лежать холодные тела людей, которые сейчас живы?

Я подошла к холмику, где покоился мой брат, и опустила веки. Дождь падал на ресницы, словно разделяя мою печаль. Подняв голову, я увидела черный силуэт, возвышавшийся передо мной. Внутри меня вспыхнул ледяной огонь.

Убийца.

Мои глаза опухли от слез, я не могла даже моргнуть. Пыталась набрать воздух, но мне показалось, что невидимая сила обхватила мою грудь, сдавливая ее так сильно, что дышать было невозможно. В легкие попадал не кислород, а пары бензина, которые воспламенялись и причиняли нестерпимую боль. В теле бушевало пламя, но в то же время я ощущала холод, пронизывающий до костей.

Одетый в черное с головы до ног, он выделялся лишь мерцающими карими глазами. Ботинки, брюки, длинное пальто были испачканы грязью… Волосы взъерошены. Глаза покраснели, а губы потрескались. Взгляд стал безжизненным, неподвижным и пустым.

Я сжала замерзшие руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Как ты смеешь здесь появляться? – ледяным тоном спросила я. – Что ты тут делаешь? – Я нахмурила брови – они стали как лезвия ножа.

Я двинулась в его сторону. Обходя могилу, я оступилась и угодила в лужу. Грязь облепила мои ноги, но я не колеблясь пошла вперед. Он стоял как вкопанный. Мое дыхание участилось, и я, задыхаясь, выдохнула:

– Убийца.

Он даже не моргнул, его взгляд был прикован ко мне. Стиснув зубы, я сделала шаг вперед и с силой толкнула его в грудь.

– Ты убийца! – крикнула я.

Его веки медленно опустились, как будто он хотел отгородиться от моих слов. Неужели он не хотел их слышать? Или, может быть, они вызывали у него гнев и таким образом он пытался успокоиться? Гнев? Какой у него может быть гнев?

– Зачем ты пришел сюда? – продолжала кричать я, толкая его с такой силой, что он пошатнулся и отступил назад. Чем больше он отступал, тем сильнее я его толкала. – Хочешь успокоить совесть? Для чего? Для того чтобы снова выйти на ринг и продолжить убивать людей? Чтобы принести горе и в другие семьи?

Он ничего не делал. Вообще ничего. Человек, которого мой брат не мог сдвинуть с места своими крепкими кулаками во время поединка, теперь шатался, как картонная фигура, от моих слабых толчков.

– Будь ты проклят! – Я собрала остаток сил и толкнула его в последний раз, отчего он пошатнулся и отступил еще на несколько шагов.

Лучше бы я лишилась рук, чтобы не зашивать твои раны. Лучше бы я пошла и пожаловалась в федерацию, даже если бы за это мне отрезали язык. Я не должна была молчать.

Лучше бы я убила тебя той ночью, тогда ты не смог бы убить моего брата.

Боль подкрадывалась к горлу, словно голодный зверь, царапая и терзая меня острыми когтями. Глаза пылали огнем. Я не могла понять, текут ли по щекам слезы или это дождь хлещет меня по лицу. Он смотрел на мои поникшие плечи.

– Что теперь? – спросила я, сдерживая отчаяние, гнев и ненависть, которые отражались в моих заплаканных глазах. Я снова начала безжалостно колотить его кулаками в грудь. – Что теперь, говори?! Скажи мне, скажи мне хоть что-нибудь! Говори! Открой свой проклятый рот!

Он нахмурил брови. Капли дождя стекали по его волосам, ресницам, кончику носа и подбородку, но он оставался неподвижным и безмолвным. Его место было за решеткой, но он стоял здесь, передо мной, на свободе. Разве справедливо оставлять безнаказанными сильных и влиятельных?

– Как ты посмел прийти сюда? – крикнула я, шмыгнув носом, и закусила нижнюю губу. – Уходи.

Я решительно шагнула к нему и указала на дорогу, ведущую к выходу с кладбища.

– Уходи!

– Я не могу уйти, – хрипло проговорил он, сглотнув и закрыв глаза. Слова, сорвавшиеся с его губ заставили мой пульс участиться. Его голос был таким, каким я его помнила, – низким и звучным. Однако если в ту ночь он вызывал у меня интерес, то сейчас – только отвращение.

– Прости, – услышала я. Извинение повисло в воздухе. Когда звук дождя, барабанящего по мраморным плитам, слился с оглушительным звуком пощечины, я пришла в себя и поняла, что не помню, в какой момент подошла к нему, подняла руку и ударила, не сдерживая ярость. Это произошло инстинктивно, без участия моего сознания. Но если бы я сделала это снова, то вложила бы в удар столько силы, что могла сломать руку.

Я посмотрела на его лицо, от удара повернувшееся в сторону. Его белая влажная от дождя кожа приобрела красноватый оттенок. Он крепко зажмурил глаза, его обветренные губы беззвучно шевелились, а впалые щеки подчеркивали скулы.