Бетти Смит – Завтра будет лучше (страница 47)
– Что? Где? Какие углы?
Она отвернулась.
– Марджи?
Она закрыла глаза.
– Марджи! – крикнул Фрэнки встревоженно.
Она сделала глубокий вдох и содрогнулась. Он поднялся и отряхнул колени механическим движением, привычным тому, кто множество раз преклонял их на церковной скамье, в исповедальне и перед алтарем. Выходя из больницы, Фрэнки сказал медицинской сестре:
– Я бы хотел, чтобы доктор осмотрел мою жену.
– А в чем дело? – спросила сестра машинально-участливо.
– Она говорит немного бессвязно, как будто бредит. Про какие-то там углы…
– Вероятно, от наркоза еще не отошла. Но я скажу доктору, он посмотрит.
– Что вас беспокоит, миссис Мэлоун? – спросил доктор Паольски.
– Ничего. Только там, где был ребенок, теперь пусто. И эта пустота болит, как живое существо. Она словно бы ест меня изнутри.
– Ах, это просто послеродовые боли. Они скоро пройдут. А пока я скажу сестре, чтобы дала вам кое-что.
Похороны были более чем скромные: ни катафалка, ни цветов, ни многочисленных скорбящих. Фрэнки, его родители и родители Марджи отправились на кладбище в лимузине владельца погребальной конторы. Хенни Шэннон ехал спереди, держа маленький белый гробик у себя на коленях. Фрэнки сидел сзади между матерью и тещей, Мэлоун – на откидном сиденье, к ним лицом. Водитель называл интересные места, которые встречались по пути. Пассажиры покорно поворачивали головы и бормотали дежурные фразы.
Казалось бы, они должны были смотреть друг на друга с теплотой и пониманием, объединенные горем. Но это горе не связывало их, а разделяло: ничего общего, кроме ужаса и ненависти, между ними не было. Ужас они испытывали оттого, что находились в замкнутом пространстве вместе с чем-то мертвым. Мэлоун, несмотря на свои погребальные штудии, боялся так же, как и все. А ненависть? Фло ненавидела Мэлоунов. Впрочем, она всегда их ненавидела – всех, кроме Фрэнки, которому симпатизировала только по той причине, что он приходился ей зятем. Зато его ненавидел Хенни – как источник несчастья Марджи. Мэлоуны ненавидели Шэннонов, чья дочь навлекла на их единственного сына эту беду.
И только Фрэнки ни к кому не испытывал ненависти. Он был слишком занят мыслями о работе и о деньгах. На этой неделе он не получит жалованья за два дня, а ведь у них и без этого едва набиралось денег на доктора и больницу. Да тут еще похороны – сорок долларов! Гробовщик уверял, что цена очень разумная. Может, она и была разумная, но Фрэнки от этого легче не становилось. Он понимал, что придется просить Марджи заложить ее часики и серебро. Рождение и смерть – большие расходные статьи.
Для Марджи наступило первое больничное воскресенье. После полудня узкую комнату наводнили посетители. Фрэнки, его родители и родители Марджи выстроились неровной цепочкой между окном и ее кроватью. Взгляды пяти пар глаз жгли ей лицо как палящее солнце.
Миссис Мэлоун жалела о том, что была с невесткой так нелюбезна. Сейчас она видела в ней не столько похитительницу своего сына, сколько просто страдающую женщину, которая нуждалась в понимании и утешении.
– Что ж поделаешь, Мардж, – сказала свекровь, – такова Божья воля.
– Да, миссис Мэлоун, – послушно ответила Марджи.
Миссис Мэлоун повернула свой мощный корпус, затянутый в корсет, и поглядела через плечо.
– Что-то потеряла? – спросил ее муж.
– Нет, просто не вижу здесь чужую женщину.
– Какую еще чужую женщину?
– Ту, которую Мардж называет миссис Мэлоун.
Поняв шутку, мистер Мэлоун загоготал. Все, кто был в комнате, перестали разговаривать и уставились на него. Фрэнки смутился.
– Для тебя, Мардж, здесь нет никакой миссис Мэлоун. Зови меня мамой.
– Да, мама, – это слово застряло у Марджи в горле, и ей захотелось смыть его другим словом: – Да, мама Мэлоун.
Мистер Мэлоун, сияя, как начищенный гвоздь, разразился песней:
– Мама Макри, в волосах серебринка…[47]
– Заткнись, – сказала ему жена, и он заткнулся. Она продолжала, обращаясь к невестке: – Так вот. Когда ты все хорошенько обдумаешь, ты поймешь, что такова Божья воля.
Марджи попыталась все хорошенько обдумать. «Если Бог есть, – начав свои рассуждения с богохульного „если“, она невольно дернула рукой в порыве осенить себя крестным знамением, – то я не верю, что Он мог дать женщине такое сильное желание родить ребенка только затем, чтобы сразу же у нее этого ребенка отнять. Нет! Хоть в Его распоряжении целая вечность, у Него наверняка найдутся занятия получше, чем так наказывать матерей, рожающих в муках. Что-то пошло не так, и незачем списывать это на Бога».
– Постарайся поверить, что это к лучшему, – сказала миссис Мэлоун.
«Как это может быть к лучшему? – подумала Марджи. – К чему „лучшему“? Какой смысл мучиться, если в награду тебе не дается живой ребенок? Я получила только одно: узнала, как страшно много я могу выстрадать и при этом не умереть. А зачем это знание такому человеку, как я?»
Миссис Мэлоун захотелось выплатить Марджи своеобразную компенсацию:
– Может, я иногда была к тебе несправедлива… – Нет, это чересчур. Она начала заново: – Может, ты
Фло, не в силах больше терпеть, прервала свойственницу:
– А каково, по-вашему, было мне, миссис Мэлоун, когда чужой парень пришел и забрал у нас наше единственное дитя? Однако ж я старалась ничем не обижать Фрэнки!
– С чего бы вам его обижать? – взвилась миссис Мэлоун. – Вам, миссис Шэннон, достался хороший зять, уж вы мне поверьте.
– А вам, ребята, позвольте доложить, досталась чертовски хорошая невестка, – сказал Хенни.
Марджи заметалась. Фрэнки встревожился.
– Вы ее беспокоите! – сказал он.
– Ничего страшного, – ответила она устало, – я все равно не слушаю.
– Кажется, нас занесло, – спохватилась миссис Мэлоун.
Фло попыталась замять конфликт:
– Если вы, миссис Мэлоун, ничего обидного в виду не имели, то и я тоже не имела.
Извинения были приняты. Прекратив спорить, свекровь и теща бодро заговорили о повседневных вещах. Увидев слезу, скатившуюся из-под полуопущенных век Марджи, Фло попыталась ее утешить:
– Не убивайся так, дочка. Какой от этого толк? Что произошло, то произошло, а слезами горю не поможешь. Лучше подумать о живых, – заключила она туманно.
Марджи села на постели:
– Ты хочешь как лучше, мама. Вы все хотите как лучше. Но то, что вы говорите, для меня ничего не значит. – Она постаралась объяснить: – Дело не в том, что мне не хватает моего малыша. Как можно горевать по тому, кого я никогда не видела? Мне не хватает того, как я его ждала, какие планы для него строила. – Марджи заговорила быстро и горячечно. Она не собиралась высказывать все то, что в итоге высказала. Просто, стоило ей начать, большая часть той боли, которая накопилась в ее сердце за короткую жизнь, выплеснулась наружу водопадом торопливых фраз: – Понимаете, я очень хотела этого ребенка. Хотела, чтобы она мне кое-что доказала. Например, что этот мир хороший. Я хотела дать ей все те вещи, которых не было у меня самой, и тогда бы я знала: у человека могут быть не только мечты. Прежде всего я собиралась подарить ей любовь. Сколько я себя помню, никто не обнимал меня и не говорил мне: «Я люблю тебя, Марджи». О, я знаю, что ты любишь меня, мама. И ты, папа, тоже. И ты, Фрэнки, – на свой лад. Но ни один из вас не сказал мне этого открыто. Маму и папу можно извинить: они не привыкли, у их поколения свои обычаи. Но ты…
– Марджи, Марджи, – проговорил Фрэнки.
Она подождала: может быть, сейчас он это произнесет, и тогда все наладится. Он подумал о том, чтобы сказать, что любит ее, но не смог. Не мог, когда они были наедине, а при родителях тем более. Фло и Хенни тоже молчали, но от них Марджи ничего и не ждала.
– У меня всегда было такое, наверное, сентиментальное желание – иметь куклу, – продолжила она. – Но у меня никогда ее не было. Я почти поверила, что во всех магазинах куклы закончились… Своей дочке я бы куклу купила. Да, купила бы! Даже если для этого нам пришлось бы месяц сидеть на хлебе с солью и воде. Голодное время ребенок забудет, но не забудет, как сильно ему хотелось того, чего у него не было. А если бы моя дочка потерялась, а потом нашлась, я бы ее не ударила. Я была бы счастлива, что она снова со мной. Я бы… – Марджи замолчала. Горло словно бы сжалось, а плакать при них при всех она не хотела.
Слушая слова дочери, Фло думала: «Она никогда меня не понимала. Она не помнит, как я ради нее старалась. Помнит только пощечину, которую я дала ей сгоряча, помнит вещи, которых я ей не купила: куклу, новое зимнее пальто… Она не видела, как я люблю ее, потому что я не имела возможности доказать ей это и не обучена красивым словам. А ведь на самом деле и пощечина, и ругань – все было оттого, что я скверно себя чувствовала, потому что не могла дать ей всего того, чего бы следовало. Ох, хотела бы я, чтобы ее ребенок выжил! Тогда и она узнала бы те тяготы, которые выпали на долю мне. Тогда она поняла бы, почему у меня не получалось быть ей лучшей матерью. Она поняла бы, что я не так уж и плоха».