Бетти Смит – Завтра будет лучше (страница 45)

Вынашивание ребенка, казалось, удовлетворяло все эмоциональные и физические потребности Марджи. От Фрэнки ей, видимо, ничего нужно не было. От этого он испытывал облегчение. Теперь он получал удовольствие от ее ласковых поползновений, так как знал, что за ними ничего не последует. Прогуливаясь, Фрэнки держал Марджи за руку, а ночью обнимал ее. Для него это были идеальные отношения: нежность без половой близости. Он бы хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше.

Поскольку врач сказал, что при беременности полезно много ходить, по воскресеньям молодые супруги долго бродили по Хайленд-парку. Этой осенью воскресные прогулки доставляли Марджи небывалое удовольствие: она, как никогда, наслаждалась солнцем, ветром и прохладой, любовалась зеленой травкой и деревьями. Глубоко дыша, чувствовала, что чистый воздух, пахнущий землей, благотворен для неродившегося малыша.

До парка нужно было довольно долго идти узкими городскими улицами мимо газетных киосков и мелочных магазинчиков, возле которых праздно толпились парни. Когда живот Марджи подрос, Фрэнки приобрел привычку быстро обходить с нею скопления людей, беря ее за локоть. В силу своей, может быть излишней, мнительности она быстро заметила, что при их с Фрэнки приближении мужчины замолкают, бросают быстрый острый взгляд на нее, понимающий – на него, а потом как ни в чем не бывало устремляют взгляд на небо и начинают насвистывать популярную песенку. В такие моменты Фрэнки крепче сжимал локоть жены и выпускал только тогда, когда киоск оставался далеко позади.

Всякие бездельники Марджи не беспокоили. Она знала: люди такие, какие есть, и с этим ничего не поделаешь. Несколько лет назад Фрэнки точно так же околачивался с приятелями возле магазинчика после воскресной мессы. Может, сам он и не отпускал гадких замечаний вслед проходящим мимо беременным женщинам, но его приятели это точно делали, а он слушал. Вот почему сейчас ему было стыдно. Он прекрасно представлял себе, что говорят и что думают эти парни.

Марджи хотелось бы, чтобы ее муж принадлежал к тем людям, которых ничьи слова не беспокоят. Но он беспокоился, и в этом было все дело. Ее удовольствие от прогулок не стоило того смущения, которое, как она знала, его мучило. Поэтому на девятом месяце она сказала ему, что ей уже тяжеловато ходить.

Марджи не могла не почувствовать укола обиды, когда увидела, какое облегчение Фрэнки испытал, хоть для виду и призвал ее непременно продолжать полезные прогулки.

Глава 32

Марджи выбрала доктора Паольски, потому что этого акушера рекомендовал ей ее врач общей практики. За шесть месяцев общения с доктором Паольски она много о нем узнала: кое-что от него самого, кое-что из собственных наблюдений, а большую часть из разговоров с другими пациентками в долгие часы ожидания.

Дед доктора Паольски родился в Польше и работал, почти как невольник, на конюшне в аристократическом поместье. Он влюбился в девушку с кухни, которая целыми днями ощипывала кур для многочисленных домочадцев барона. Молодые работник и работница захотели начать новую жизнь в Америке – стране, где все равны. Они поженились с этой мечтой, для осуществления которой другие слуги поместья, а также челядь и подневольные крестьяне из соседних деревень не пожалели своих скудных сбережений. На собранные деньги удалось купить билет на пароход, и молодожены покинули родину без ведома и благословения своего хозяина.

Прибыв в Америку, они поселились в Бруклине, в Уильямсберге, заняв половину четырехкомнатной квартиры без горячей воды на Маккиббен-стрит. Там и родился их первенец. Он рос смышленым мальчиком, ходил в местную школу. В шестнадцать лет поступил на «потогонную» фабрику. В двадцать два, войдя в долю с четырьмя другими молодыми поляками, арендовал маленькое помещение на Манхэттене, на 28-й улице, под мастерскую по выделке кож и меха. Со временем Стэн Паольски накопил денег на домик в Ист-Нью-Йорке (несмотря на такое название, это еще Бруклин) и привел туда невесту. У них родился сын Джон.

Джон Паольски, акушер, был бруклинец до мозга костей. Учился в Бруклинском колледже, стажировался в бруклинской благотворительной больнице. Женился на дочери одного из отцовских компаньонов по меховому бизнесу и открыл практику, купив на женино приданое половину дома, облицованного желтым кирпичом, на Истерн-Паркуэй.

Врачебный кабинет, родильная комната, палата для пациенток и диетическая кухня, а также жилые комнаты для самого доктора, его жены, двух дочерей и тетки жены – все располагалось под одной крышей. В отличие от большинства докторш миссис Паольски в любое время дня или ночи знала, где находится ее муж.

Маленький холл, служивший приемной, всегда казался более запруженным пациентками, чем был на самом деле: пять или шесть беременных женщин, некоторые на поздних сроках, могут занимать много места. Столовую переделали в консультационный кабинет, совмещенный с канцелярией и смотровой. В кухне, убрав газовую плиту и холодильник, устроили родовую.

В длинной узкой гостиной с двумя высокими окнами стояло почти вплотную друг к другу шесть кроватей. Поскольку тумбочки между ними не помещались, в ногах каждой была приделана полочка для личных вещей пациентки. На всех этих полочках лежало приблизительно одно и то же: журнал или пара журналов с «исповедальными» женскими историями, растение в горшочке (непременно увядающее), срезанные цветы в вазе (непременно слишком тесной), наполовину опустошенная коробка конфет и кучка фантиков с шуточными или сентиментальными поздравительными стишками по случаю рождения ребенка. Из этих бумажек вырастала, как застывший экспрессионистский цветок, зубная щетка с яркой ручкой в стакане из матового стекла. Сумочки с пудреницами, помадами, расческами и небольшим количеством денег хранились под подушкой.

К столовой примыкала небольшая застекленная терраса, где содержались новорожденные. Желающие умиленно поглядеть на маленькие свертки должны были подойти к стеклу снаружи, с гаражной дорожки, отделяющей половину дома, принадлежащую Паольски, от соседских владений.

В углу подвального этажа располагалась кухня, где готовили детское питание (для тех младенцев, которых не кормили грудью) и еду для матерей. В другом углу была прачечная со стиральной машиной, корытами и гладильной доской. И готовкой, и стиркой занималась тетя Тесси, старая дева. Считалось, что это придумано очень удачно. Не имея ни собственного мужа, ни собственного дома, она должна была благодарить судьбу за родственников, которые о ней заботились. Для сна ей отвели койку возле стиральной машины. Однажды ее сестра, приходившаяся миссис Паольски матерью, спросила:

– А хорошо ли, что Тесси спит в подвале?

Докторша с негодованием ответила:

– Никакой это не подвал, это жилая комната в цокольном этаже, совершенно идеальная: зимой здесь тепло от котла отопления, а летом прохладно, оттого что нет окон. Или ты хочешь, чтобы она жила с тобой и с папой?

Мама согласилась: цокольный этаж очень хороший, не сырой, как некоторые.

Маленький картонный шкафчик вмещал в себя весь гардероб тети Тесси, состоявший из того, с чем нехотя расстались родственницы. Поскольку и жильем, и едой, и одеждой ее обеспечивали, а выходить она никуда не выходила, то и деньги ей были ни к чему. Совершенно ни к чему. Тем не менее добрый доктор изредка (на день рождения и на Рождество) подбрасывал ей пять долларов. Сара всегда говорила, что такое большое сердце доведет его до богадельни. Но этих подарков тетя Тесси не тратила, а все ее скудные сбережения по завещанию отходили детям Паольски – вот почему Сара довольно легко мирилась с мужниной щедростью.

Порой тетю Тесси посещала вероломная мысль: ей казалось, что получать ее труд в обмен на еду, кров, старую одежду и десять долларов в год, вносимые ею в фонд приданого девочек, – это довольно удобно для Сары и доктора. Но вслух эта мысль никогда не высказывалась, потому что идти тете Тесси все равно было некуда.

Сами Паольски жили на втором этаже. Под лестницей располагалась уборная, которой пользовались и члены семьи, и медицинские сестры, сюда же сливалось содержимое уток родильниц. (У тети Тесси внизу был собственный туалет.) В каморке наверху устроили кухоньку, в одной из двух комнат – гостиную, в другой – спальню дочерей. Доктор и его жена спали на чердаке с «отделкой» и одним окном. Зимой он не отапливался, но супруги считали, что спать в холоде полезно для здоровья. Летом в нем часто бывало жарко, как в парнике, но доктор объяснял, что потеть очень полезно: так организм освобождается от ненужных веществ.

Иногда доктор решал провести ночь внизу на том основании, что так ему будет спокойнее: у миссис такой-то может начаться кровотечение. В таких случаях он растягивался на черном кожаном диване в кабинете, а миссис Паольски, которая не любила спать одна, потому что боялась мышей, ложилась на оттоманку в гостиной. Конечно, такое бывало нечасто: только если в августе ночь выдавалась особенно душной или в январе – особенно холодной.

В доме, служившем одновременно семейным гнездом и больницей, было предусмотрено все, кроме коридора, который мужья могли бы мерить шагами в паническом предчувствии скорого отцовства. Шагать им приходилось по улице перед окнами. Соседи привыкли к тому, что по тротуару вечно кто-нибудь расхаживает взад-вперед. И им это даже нравилось, потому что квартал был, можно сказать, под круглосуточной охраной, и жители могли не опасаться краж. Иногда прибавления в семействе ожидали сразу двое мужчин, которые либо сводили знакомство и начинали прохаживаться бок о бок, либо пересекались через каждые полминуты в определенной точке. Казалось, они бастуют против несправедливости жизни.