Бетти Смит – Милочка Мэгги (страница 32)

— Сан-Франциско, — мечтательно произнес Клод. — Цинциннати… Чикаго, Бостон…

— Кроме одного раза. Когда я ездила в Бостон.

— Обожаю большие города. Денвер… он на милю ближе к небу, чем другие…

Внезапно Милочка Мэгги поняла, что они с Клодом больше не на одной волне. Клод был в собственном мире. Она вздрогнула.

Милочка Мэгги остановилась, а Клод, продолжая говорить, ушел вперед, не заметив, что идет в одиночестве.

— Доброй ночи! — крикнула она ему в спину.

Он резко обернулся и вернулся к ней.

— Что случилось?

— Я уже дома.

— Да что это со мной случилось? Вы простите мне мою грубость?

— Здесь нечего прощать. И мне было интересно послушать… про города.

— По вашему виду нельзя было сказать, что вам было интересно.

— Ну, так ведь полагается говорить. Из вежливости. Но вы правы, не особенно интересно. Мне нравится Бруклин и… все равно мне уже пора.

— Нет, подождите. Подождите.

Милочка Мэгги уже стояла на ступеньках выше него, и Клод схватил ее за руки и выпалил, словно время у него было на исходе:

— Мне хочется столько вам сказать — мне необходимо столько вам сказать.

Он заговорил быстро, на одном дыхании:

— Мне хочется вам сказать, что то, как от вас пахнет — хорошим мылом и свежевыстиранной, высушенной на солнце одеждой и…

— Это просто кастильское мыло. Оно очень дешевое. В аптеке оно продается на развес, просишь взвесить на пять центов, и тебе отрезают брусок.

— У ваших волос такой приятный, здоровый запах. И мне хотелось сказать вам, как мне нравится ваше простое, но такое красивое платье.

— Я знаю, оно простоватое, но я его сама сшила. Я все платья шью одинаково, потому что это единственная выкройка, которую я понимаю.

— И классическая простота вашей прически.

Милочке Мэгги стало неловко. Она подумала, что он над ней смеется.

— Я знаю, что она старомодна. Но мои волосы такие густые и непослушные, что у меня не получается их завивать, как у всех.

— Если вы не прекратите преуменьшать свои достоинства, я буду называть вас «моя милая китаяночка».

— Китаяночка? Почему?

— Потому что в Китае, когда что-то хвалишь, например украшение, владелец всегда скажет, что в нем есть изъян. Восхититесь вазой эпохи Минь, и вам скажут, что в ней есть трещина.

— Зачем они так делают?

— Это их способ показать скромность.

Милочка Мэгги едва не спросила, бывал ли он в Китае. Но решила этого не делать из боязни, что он снова начнет разглагольствовать о далеких местах и она снова его потеряет.

«Я дура, — подумала она. — Я уже боюсь его потерять. Разве он когда-нибудь был моим? Это всего лишь человек, которого я встретила пару часов назад».

— Я не скромничаю. Я просто знаю, что мое платье сшито не по моде. Вот и все.

— Оно всегда будет в моде. Сто лет назад крестьянка в португальской деревне носила платье того же фасона. И сегодня в Лондоне такое же надела какая-нибудь герцогиня. Только из белого атласа. И ваши блестящие косы, обвитые вокруг головы, — может быть, так были уложены волосы у Руфи[29], когда та стояла в чужих колосьях… И у Нарциссы Уитмен…

— У кого?

— Они вместе с мужем, Маркусом, первыми прошли по Орегонской тропе[30]. Орегонская тропа… — Клод остановился, повернув голову, словно силясь расслышать что-то издалека.

— Вы говорите приятные вещи, — сказала Милочка Мэгги. — Но я знаю, что я отстала от времени. Я вижу это по тому, как на меня смотрят другие девушки.

— Вы не принадлежите ни к какому времени — ни к прошлому, ни к настоящему, ни к будущему. Вы — на все времена. Вы — вечны.

Милочка Мэгги слегка поморщилась. Ей было неловко. Речи Клода казались ей какой-то фантазией. Он действительно все это имел в виду? Или ему просто нравилось говорить, чтобы убить время?

В Милочке Мэгги уживались ребенок и женщина. В шестнадцать ей пришлось повзрослеть и взвалить на себя тяжелую женскую ношу. В двадцать два она продолжала оставаться ребенком, которому еще предстояло повзрослеть. Она ждала чего-то нового, что скрывалось за ближайшим поворотом, и лелеяла несколько скромных мечтаний. Женщина и ребенок жили в ней бок о бок. В каком-то смысле она, как говорится, познала жизнь сполна. Но было верно и обратное — она ничего не знала о жизни. Но она во столькое верила. Она не питала любви ко всем, с кем была знакома, но безоговорочно верила, что они были таковы, какими кажутся. Ее отец проявлял себя жестоким и нелюбящим. И она верила, что он действительно был жестоким и нелюбящим. С этим нельзя было ничего поделать, и она принимала отца таким и любила так, как ребенку следует любить родителя.

Милочка Мэгги полагала, что мистер Ван-Клис пытается приложить руку к жизни каждого из своих знакомых. Разумеется, временами он бывал навязчивым и нудным. Но он делал это открыто. Он не пытался казаться тем, кем не был. Он ей нравился, и она верила его словам.

Милочка Мэгги верила, что Лотти с Тимми всю жизнь прожили душа в душу, потому что Лотти так говорила. Она верила, что Анни была доброй и порядочной, потому что так ей сказали Гас и Ван-Клис. Она все принимала на веру.

Теперь же взросление впервые дало о себе знать. Этому человеку, который держит ее за руки и смотрит на нее снизу вверх, — можно ли ему верить? Говорит ли он правду? Он действительно имеет в виду все, о чем говорит? Или на языке у него одно, а на уме — другое? Он говорил как книжный персонаж. Это была его естественная манера выражаться, или он мог надеть ее, а мог снять, как пальто? Откуда ей было знать? В присущей себе манере она решила, что выяснить это можно, только спросив его самого.

— Мистер Бассетт…

— Меня зовут Клод, и настоящим я официально заявляю, — со всей серьезностью изрек он, — что не потерплю обращения «Клоди».

— Вы хотите, чтобы я обращалась к вам по имени?

— Именно.

«Почему, — подумала Милочка Мэгги, — он не сказал просто: зовите меня Клод?»

— Не могу. Пока не могу. Мы знакомы очень недолго, и даже «мистер Бассетт» для меня звучит странно. «Клод» будет еще страннее. — Милочка Мэгги помолчала. — Я вот что хотела спросить: вы действительно думаете все то, что мне говорите?

— А почему нет?

— Я бы лучше вас поняла, — немного робея, сказала она, — если бы вы ответили «да» или «нет».

— Маргарет, — искренне произнес Клод, — да, думаю. Ах, возможно, я слишком многословен. Я много болтаю. Но, понимаете, у меня уже давно не было никого, с кем бы я мог поговорить по-настоящему. Но я думаю то, что говорю. Пожалуйста, верьте мне.

— Я рада, что думаете, потому что то, как вы со мной говорите… от ваших слов я чувствую себя принцессой или кем-то в этом роде. И это чудесное ощущение.

— Спасибо.

— Доброй ночи.

— Где ты была? — спросил отец Милочку Мэгги.

— Папа, — терпеливо ответила она, — мне уже исполнилось двадцать один год.

— Я знаю, сколько тебе лет. Но я не знаю, где ты была.

— Спокойной ночи, папа, — она шагнула по направлению к двери в свою спальню.

— Подожди, — Пэт попытался ее задержать, — ты уже потратила все деньги, которые я дал на продукты?

— Не знаю. — Милочка Мэгги ушла к себе в спальню.

«Она странно держится, — подумал Пэт. — Словно заболела. Может, познакомилась с мужчиной и ходила с ним гулять? Разве она знает, какими мерзавцами могут быть мужчины? Интересно, знает ли она то, что должна знать? Наверняка. Лотти или кто другой наверняка ей все рассказали. — Он испытал облегчение и тут же, как обычно, разозлился: — Подождать не могли. Черт бы побрал этих замужних баб, всегда треплют языком. Хлебом не корми, дай погубить невинность».

Внезапно Пэт почувствовал себя стариком. Это тоже его разозлило. Ему не хотелось ни стареть, ни чувствовать, что он стареет. Но если старость или просто ощущение старости были неизбежны, работать он больше не собирался.

«Ей-богу, — пообещал он себе, — выйду на пенсию. Вот что я сделаю! Старики весь день сидят дома. Буду ей мешать, — довольно подумал он. — Это ее исправит. Это всех исправит». И он воспрял духом.

Пэт снял с полки чайник с отбитым носиком, в котором Милочка Мэгги держала деньги, которые выдавались ей на хозяйство. В нем оставалось только двадцать восемь центов. Он засунул в чайник две долларовые купюры и поставил его обратно на полку. Потом передумал, снова снял чайник и поставил его на обеденный стол. Он вытащил купюры и разгладил их на столе. Поколебавшись немного, достал из кармана еще одну. Разложил все три рядышком, чтобы Милочка Мэгги, зайдя утром кухню, сразу же их увидела. На купюры Пэт поставил чайник, чтобы их не сдуло.

Когда Милочка Мэгги зашла в дом, Клод пошел на Лоример-стрит, чтобы сесть на трамвай. Трамвая видно не было, поэтому он зашел в булочную и купил два пончика. Дожидаясь трамвая, он стоял на углу и ел пончики. Из-за угла вышел мальчишка-газетчик с криками: «Экстра! Экстра! Читайте в номере. Президент просит объявить войну!»