Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 96)
– И еще лотерея нужна, чтобы дети возвращались к тебе снова и снова – в надежде выиграть.
– Если они не придут ко мне, они пойдут через дорогу к Джимпи, так ведь? А уж лучше пусть ходят ко мне, я как-никак человек женатый. И не затаскиваю девочек в кладовку, ясно? – с достоинством сказал Чарли.
– Что ж. В твоих словах есть доля правды. Скажи, а не найдется ли у тебя куклы за пятьдесят центов?
Он вытащил из-под прилавка куклу с уродской физиономией.
– Вот только что отдал за нее шестьдесят пять центов, но тебе уступлю за пятьдесят.
– Я дам тебе пятьдесят центов при условии, что ты повесишь ее как приз и позволишь какому-нибудь ребенку выиграть.
– Сама посуди, Фрэнси. Выиграет один – захотят выиграть и другие, так ведь? Нет, это послужит плохим примером.
– О, ради Иисуса милосердного, – искренне взмолилась Фрэнси. – Ну дай ты хоть кому-нибудь выиграть хоть раз!
– Ну хорошо, хорошо! Только не волнуйся так, прошу тебя.
– Я просто хочу, чтобы кому-нибудь из детей повезло просто так.
– Когда ты уйдешь, я повешу куклу среди призов и билетик положу в коробку. Ты довольна?
– Спасибо, Чарли.
– А выигравшему скажу, что куклу зовут Фрэнси, ладно?
– Нет, не надо! Она такая уродина.
– Знаешь что, Фрэнси?
– Что?
– Ты стала настоящей барышней. Сколько тебе лет?
– Скоро семнадцать.
– Помню, ты была тощая, с длинными ногами. Думаю, ты станешь со временем привлекательной женщиной – не красавицей, но очень ничего.
– Вот уж спасибо! – рассмеялась Фрэнси.
– Твоя сестричка? – Он кивнул на Лори.
– Да.
– Не успеешь оглянуться, как она пойдет сдавать утиль и принесет мне свои пенни. Сегодня они сидят в колясках, а завтра, глядишь, уже тянут лотерейные билетики. Дети в наших краях растут быстро.
– Она никогда не будет сдавать утиль. И никогда не придет к тебе.
– Верно, верно. Слышал, вы переезжаете.
– Да, мы уезжаем, Чарли.
– Удачи, Фрэнси.
Фрэнси отвезла Лори в парк, вынула из коляски и отпустила погулять по травке. У мальчишки-разносчика купила соленый кренделек за пенни, раскрошила его и посыпала птицам. Стая темных воробьев налетела откуда ни возьмись и затеяла свару из-за крошек. Лори топотала вокруг и пыталась их поймать. Ленивые птицы подпускали ее почти вплотную, взмахивали крыльями и взлетали у нее под самым носом. Девочка заливалась радостным смехом каждый раз, когда птица вспархивала.
Посадив Лори обратно в коляску, Фрэнси пошла попрощаться со своей школой. Школа была всего в двух кварталах от парка, где Фрэнси бывала чуть ли не каждый день, но по каким-то причинам она ни разу со дня окончания не проходила мимо.
Фрэнси удивилась тому, какой маленькой оказалась школа. Фрэнси решила, что школа осталась прежней, просто ее глаз привык к более грандиозным сооружениям.
– Это школа, в которую ходила Фрэнси, – сказала она Лори.
– Фэн-ни шко-у ходи-а, – кивнула Лори.
– Твой папа однажды ходил со мной, он пел песню.
– Папа? – не поняла Лори.
– Ну да, я забыла. Ты же не видела папу.
– Ои виде-а папу. Дядя. Бошой дядя.
Лори решила, что Фрэнси говорит про Макшейна.
– Да, правильно, – согласилась Фрэнси.
За два года, которые прошли после того, как Фрэнси окончила школу, она превратилась из девочки в девушку.
По дороге домой она прошла мимо того дома, адрес которого указала, чтобы попасть в эту школу. Теперь дом показался ей крошечным и жалким, но она все равно почувствовала к нему нежность.
Прошла она и мимо бара Макгэррити. Только бар больше не принадлежал Макгэррити. Макгэррити уехал в начале лета. По секрету он сообщил Нили, что держит нос по ветру, а в воздухе пахнет сухим законом. Так что он, Макгэррити, принял нужные меры. Купил большое помещение за Хемпстедом на Лонг-Айленде и загодя наполняет подвалы спиртным про черный день. И как только сухой закон вступит в силу, он откроет свое заведение, которое называл Клубом. Он и название уже выбрал: «Клуб Мэй-Мария». Его жена в вечернем платье будет принимать посетителей, она будто для этого рождена, пояснил он. Фрэнси не сомневалась, что миссис Макгэррити будет счастлива в роли хозяйки Клуба. Она надеялась, что и сам Макгэррити когда-нибудь будет счастлив.
После обеда Фрэнси отправилась в библиотеку, чтобы в последний раз сдать книги. Библиотекарша проштамповала ее карточку и сунула обратно, даже не взглянув на Фрэнси как обычно.
– Что вы порекомендуете мне почитать? – спросила Фрэнси.
– Какой возраст?
– Одиннадцать лет.
Библиотекарша достала книгу из-под стола. Фрэнси увидела заголовок: «Если бы я был королем».
– Я не хочу читать эту книгу. И мне не одиннадцать лет.
Библиотекарша в первый раз взглянула на Фрэнси.
– Я хожу к вам с самого детства, и вы ни разу даже не посмотрели мне в лицо.
– Сюда много детей ходит, – сердито ответила библиотекарша. – На всех не насмотришься. Чего еще?
– Еще хочу сказать про эту коричневую вазочку… она так много значила для меня. В ней всегда цветы.
Библиотекарша перевела взгляд на коричневую вазу. В ней стояла розовая астра. У Фрэнси возникло впечатление, что вазу библиотекарша тоже видит впервые.
– А, эта! Уборщица ставит в нее цветы. Или еще кто-нибудь, не знаю. Что еще? – нетерпеливо спросила библиотекарша.
– Я сдаю свой читательский билет.
Фрэнси протянула потрепанный, мятый, весь в штампах, билет. Библиотекарша взяла его и хотела порвать, но Фрэнси передумала.
– Пожалуй, я оставлю его у себя.
Она вышла на улицу и оглянулась на маленькую убогую библиотеку. Она знала, что видит ее в последний раз. Глаза привыкают к новому, и взгляд их меняется. Даже если много лет спустя Фрэнси вернется сюда, она будет смотреть на все другими глазами и все предстанет ей по-другому. Она хочет навсегда запомнить все таким, как сейчас.
Впрочем, она никогда не вернется сюда.
Просто некуда будет вернуться. После войны город сметет многоквартирные дома и уродливую школу, в которой директриса порола мальчиков, и на этом месте будет возведен образцовый жилой район. Свежий воздух и солнечный свет измерят, оценят, щедро поделят между жильцами и наполнят ими жилища.
Кэти, как обычно, швырнула ведро и швабру в угол со стуком, который означал, что рабочая неделя закончена. Потом она взяла их и поставила снова, на этот раз аккуратно и заботливо.
Она стала собираться на последнюю примерку малахитово-зеленого платья, которое заказала для венчания, и нервничала – погода для конца сентября стояла очень уж теплая. Кэти опасалась, что ей будет жарко в бархатном платье. Она досадовала, что осень в этом году так припозднилась. Спорила с Фрэнси, которая утверждала, что осень уже наступила. Фрэнси знала, что осень уже наступила. Даже если ветер теплый, даже если днем бывает жарко, все равно осень уже пришла в Бруклин. Фрэнси точно знала это, потому что, когда спускался вечер и зажигались фонари, на углу продавец горячих каштанов раскладывал свою жаровню. Он жарил каштаны на углях в закрытом лотке. Перед тем как бросить их туда, острым ножом надрезал крест-накрест.
Да, если продавец каштанов появился на углу – осень точно наступила, и не важно, какая погода.
Уложив Лори после обеда поспать, Фрэнси стала упаковывать в деревянный ящик из-под хозяйственного мыла остатки вещей. Со стены над камином сняла распятие и фотографию – они с Нили в день первого причастия. Она завернула их в платок и положила в ящик. Свернула два папиных фартука и положила туда же. Чашку для бритья, на которой золотыми буквами написано «Джон Нолан», Фрэнси завернула в белую жоржетовую блузку, которую Кэти приготовила выбросить, потому что кружевное жабо порвалось во время стирки. В этой блузке Фрэнси была в тот вечер, когда они с Ли пережидали дождь, стоя на пороге магазина. Затем Фрэнси уложила куклу Мэри и хорошенькую коробочку, в которой когда-то лежали десять позолоченных пенни. Небольшая библиотечка тоже отправилась в ящик:
Фрэнси пошла в спальню, подняла матрас и достала квадратный пакет из желтоватого картона и свой дневник, который от случая к случаю вела после тринадцати лет. Встав на колени перед ящиком, она наугад открыла дневник и попала на запись 24 сентября трехлетней давности.
«Сегодня я принимала ванну и обнаружила, что становлюсь женщиной. Пора уже».