Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 92)

– Я выйду за тебя замуж, Ли, когда ты вернешься.

– И мы поселимся в Бруклине, Фрэнси.

– Мы поселимся там, где ты захочешь.

– Значит, в Бруклине.

– Если ты так хочешь, то да.

– А ты будешь писать мне каждый день? Каждый день?

– Буду, – пообещала она.

– Напиши мне сегодня же вечером, когда вернешься домой, как сильно ты меня любишь, чтобы письмо уже ждало меня дома, хорошо?

Она пообещала.

– Обещаешь, что ни с кем не будешь целоваться? Не будешь ни с кем встречаться? Будешь ждать меня? Не важно, сколько времени. А если я не вернусь, ты никогда не выйдешь замуж. Обещаешь?

Она обещала.

Он требовал от нее всю ее жизнь так запросто, словно приглашал на танец. И она обещала отдать ему всю свою жизнь так просто, словно говорила «привет» или «до свидания».

Наконец дождь перестал лить, и показались звезды.

Тем же вечером она написала ему, как обещала, – длинное письмо, в котором излила все свои чувства и повторила все те обещания, которые уже дала.

Утром на работу она вышла чуть раньше обычного, чтобы занести письмо на почту, что на Тридцать четвертой улице. Служащий в окошечке заверил ее, что письмо будет доставлено адресату в течение этого дня. Была среда.

Ей стоило большого труда убедить себя, что не стоит ждать ответа от него раньше четверга, если только он не написал ей, как она ему, сразу после расставания. Но это вряд ли – ведь ему нужно было, наверное, и собраться, и лечь пораньше, чтобы выспаться перед поездом (ей даже в голову не приходило, что она-то, несмотря ни на что, смогла выкроить время на письмо). Наступил вечер четверга, письма не было.

Всю пятницу она провела на работе – компания назначила шестнадцатичасовую смену из-за нехватки рабочих рук, в городе разразилась эпидемия инфлуэнцы. Домой Фрэнси пришла почти в два часа ночи, и на кухонном письме ее ожидало письмо, прислоненное к сахарнице. Она нетерпеливо разорвала конверт.

«Уважаемая мисс Нолан».

Радость сразу испарилась. Письмо не от Ли, он бы написал «Дорогая Фрэнси». Она перевернула листок и посмотрела на подпись. «Элизабет Райнор (миссис)». Вот как! Его мать. Или жена брата. Может, он заболел и не в состоянии писать. Может, в армии запрещено солдатам перед отправкой на фронт писать письма. И он попросил кого-то написать вместо него. Вот именно. Она начала читать.

«Ли рассказал мне про вас. Хочу поблагодарить вас за доброту, за дружеский прием в Нью-Йорке. Он приехал домой в среду днем, но уже на следующий вечер вернулся обратно в лагерь. Дома провел всего полтора дня. Нашу свадьбу мы отпраздновали тихо, в семейном кругу, пригласив только самых близких друзей».

Фрэнси отложила письмо. «Я проработала шестнадцать часов подряд, – думала она. – Я устала. Я прочитала сегодня тысячи сообщений и перестала понимать самые простые слова. К тому же у меня в Бюро газетных вырезок выработалась дурная привычка – читать по диагонали, выхватывая только ключевые слова. Сейчас я умоюсь, промою глаза, выпью кофе и прочитаю письмо еще раз. Уж тогда я все пойму правильно».

Пока кофейник подогревался, она плескала холодной водой себе в лицо и думала – сейчас она перечтет письмо, и после слов про свадьбу последует что-то вроде: «Ли был шафером. Я вышла замуж за его брата и счастлива».

Кэти проснулась и лежала, прислушиваясь к тому, как Фрэнси ходит по кухне. Она напряженно чего-то ждала и сама не понимала чего.

Фрэнси прочитала письмо еще раз.

«…В семейном кругу, пригласив только самых близких друзей. Ли попросил меня написать вам, чтобы объяснить, почему не ответил на ваше письмо. Еще раз благодарю вас за то, что не дали ему скучать в Нью-Йорке, это очень мило с вашей стороны.

С уважением, Элизабет Райнор (миссис)».

Ниже была приписка:

«Я прочитала письмо, которое вы написали Ли. Он притворялся, будто влюблен в вас, и я сказала ему, что это очень плохо с его стороны. Он попросил передать, что ужасно виноват перед вами. Е.Р.».

Фрэнси дрожала как в лихорадке. Ее зубы выбивали чечетку.

– Мама, – простонала она. – Мама!

Кэти слушала ее рассказ. «Вот оно, наступило то время, – думала она. – Время, когда я больше не могу защитить своих детей от боли. Когда в доме не было еды, я делала вид, что не голодна, чтобы им больше досталось. Холодной ночью я вставала и укрывала их своим одеялом, чтобы не замерзли. Я могла убить любого, кто причинит им вред, – и убила того подонка в подъезде. А в один прекрасный солнечный день они, такие невинные, доверчивые, выходят из дома – и на них обрушивается настоящее горе, и ты не можешь помочь ничем, хоть отдай свою жизнь».

Фрэнси протянула ей письмо. Кэти читала медленно и, читая, представляла себе картину того, что произошло. Молодому человеку двадцать два года, и он, пользуясь словечком Сисси, не промах по женской части. Девушке шестнадцать, она на шесть лет моложе. Несмотря на красную помаду, высокие каблуки и голову, набитую надерганными отовсюду знаниями, она поразительно наивна, и, хоть ей пришлось пережить много трудностей и бед, она сохранила душевную чистоту и наивность. И она почувствовала, что нравится ему.

Что тут можно сказать? Что этот юноша – плохой или слабый человек, который легко поддается чужому влиянию? Нет, это жестоко, и Кэти этого не скажет. Тем более что Фрэнси все равно не поверит.

– Скажи что-нибудь, – потребовала Фрэнси. – Почему ты молчишь?

– Что я могу сказать?

– Скажи, что я молода – что все забудется. Давай, скажи скорей. Скорей соври.

– Да, люди обычно так говорят – со временем все забудется, время лечит. Я тоже могла бы так сказать. Но это неправда. Да, ты будешь счастлива снова, даже не сомневайся. Но ты его никогда не забудешь. И каждый раз будешь влюбляться только потому, что другой тебе чем-то напомнит его.

– Мать…

Мать! Кэти задумалась. Она называла свою мать «мамой» до того дня, когда сообщила ей, что собирается замуж за Джонни. Тогда она сказала: «Мать, я выхожу замуж…» И больше никогда не называла ее «мама». Она стала взрослой и перестала говорить слово «мама». А теперь Фрэнси…

– Мать, он предложил провести с ним ночь. Надо было согласиться?

Ум Кэти вскипел в поисках ответа.

– Только не ври, мать. Скажи мне правду.

Кэти не могла подобрать нужных слов.

– Обещаю тебе, что не буду спать с мужчиной до замужества – если когда-нибудь выйду замуж. А если почувствую такую необходимость – я тебе первой признаюсь. Торжественно клянусь. Поэтому скажи мне правду и не бойся, что после твоих слов я стану делать глупости.

– Тут есть две правды, – наконец заговорила Кэти. – Как мать, я скажу, что самое последнее дело – спать с незнакомцем, с человеком, которого знаешь меньше двадцати четырех часов. Это может иметь очень печальные последствия. Всю жизнь себе можно исковеркать. Такова правда матери, и я говорю тебе правду.

Кэти заколебалась, однако продолжила:

– Но как женщина… Я скажу тебе другую правду. Возможно, это было бы чудесно. Потому что такая любовь не повторяется.

Фрэнси подумала.

– Надо было пойти с ним. Я больше никого не полюблю так сильно, как его. Я так хотела этого и не пошла, а теперь уже не хочу его так, как прежде, потому что он был с той. Но тогда я хотела и отказалась, и теперь уже ничего не поправишь.

Она опустила голову на стол и заплакала.

Чуть погодя Кэти сказала:

– Я тоже получила письмо.

Письмо пришло несколько дней назад, но Кэти ждала подходящего момента, чтобы рассказать о нем. Она подумала, что сейчас именно такой момент.

– Я получила письмо, – повторила она.

– От… от кого? – всхлипнула Фрэнси.

– От мистера Макшейна.

Фрэнси зарыдала сильнее.

– Тебе не интересно?

Фрэнси постаралась взять себя в руки.

– Интересно, конечно. Что он пишет? – безразлично спросила она.

– Ничего. Хочет навестить нас на следующей неделе.

Кэти подождала. Фрэнси не проявила к этой новости больше никакого интереса.

– Что ты скажешь, если мистер Макшейн заменит вам отца?

Фрэнси вскинула голову.

– Мать! Человек пишет, что придет в гости, только и всего. А ты уже делаешь какие-то выводы. Почему ты думаешь, что все знаешь лучше всех?