Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 62)
– Признаюсь тебе, мама, что, если бы Макгэррити не появился в тот момент, не знаю, что с нами сталось бы. Я совсем упала духом и несколько ночей подряд молилась, чтобы Джонни помог нам. Это глупо, я знаю.
– Совсем не глупо, – ответила Мария. – Джонни услышал тебя и помог.
– Как призрак может помочь, мама, – сказала Сисси.
– Призраки занимаются не только тем, что проходят сквозь закрытые двери, – возразила Мария Ромли. – Кэти же рассказала, что ее муж часто разговаривал с хозяином бара. Каждый раз во время разговора Джонни передавал частицу себя этому человеку. Когда Кэти обратилась к мужу за помощью, эти частички собрались вместе, в душе этого человека ожил Джонни, услышал Кэти и пришел на помощь.
Фрэнси задумалась над бабушкиными словами. «Если это так, то мистер Макгэррити вернул нам обратно все эти частицы, когда так долго рассказывал про папу. Больше в нем ничего не осталось от папы, поэтому мы не можем разговаривать с ним, как он хочет».
Когда пришло время уходить, Сисси вручила Кэти коробку из-под обуви, полную лапши. Фрэнси поцеловала бабушку на прощание, Мария Ромли крепко обняла ее и прошептала: «В следующем месяце особенно слушайся маму и почитай. Ей потребуются любовь и забота».
Фрэнси ни слова не разобрала, но ответила: «Хорошо, бабушка».
Домой возвращались на трамвае, и Фрэнси держала коробку с лапшой на коленях, потому что у мамы коленей вообще не было видно из-за живота. Фрэнси всю дорогу обдумывала бабушкины слова. «Если бабушка Мария Ромли говорит правду, то на самом деле человек не умирает до конца. Папа умер, но он остался с нами. Он существует в Нили, который так на него похож, и в маме, которая помнит его с самой юности. Он существует в своей матери, которая родила его и жива до сих пор. Может, у меня когда-нибудь родится мальчик, и он будет похож на папу и будет таким добрым, как он, только пить не станет. А у моего сына тоже родится сын. А у него свой сын. И, значит, по правде смерти нет». Ее мысли обратились к Макгэррити: «Кто бы мог подумать, что частичка папы есть даже в
– Тетя Сисси больше не душится этими пахучими сладкими духами, да, мама?
– Нет. Отпала необходимость.
– Как это?
– У нее теперь есть и ребенок, и мужчина, который заботится и о ней, и о ребенке.
Фрэнси хотела задать еще кое-какие вопросы, но мама закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья. Лицо у нее было бледное, усталое, и Фрэнси решила больше ее не беспокоить. Придется обойтись своим умом.
«Значит, если женщина душится крепкими духами, это связано с желанием завести ребенка и найти мужчину, который позаботится о ней и о ребенке», – подумала Фрэнси. Она добавила этот новый кирпичик знания в свой склад, к другим таким же.
У Фрэнси начинала болеть голова. Она не знала из-за чего – из-за волнения, когда держала ребенка, из-за качки в трамвае, из-за мыслей о папе или из-за открытия про духи Сисси. Может, дело в том, что она встала очень рано и весь день трудилась. А может, в том, что приближаются те дни каждого месяца, когда у нее болит голова.
«Нет. Думаю, что голова у меня разболелась вообще от жизни, вот в чем дело», – пришла к выводу Фрэнси.
– Не глупи, – тихо сказала мама, она сидела по-прежнему откинувшись, с закрытыми глазами. – На кухне у тети Сисси было очень жарко. У меня тоже болит голова.
Фрэнси аж подпрыгнула. Получается, мама даже с закрытыми глазами читает ее мысли? Потом она сообразила, что, погруженная в свои размышления, произнесла последнюю фразу вслух. Фрэнси рассмеялась – впервые после смерти папы, а мама открыла глаза и тоже улыбнулась.
В мае состоялось первое причастие. Фрэнси было четырнадцать с половиной лет, Нили на год меньше. Сисси, опытная швея, сшила Фрэнси скромное белое платье из муслина. Кэти исхитрилась купить ей белые балетки и пару белых шелковых чулок. Первые шелковые чулки в жизни Фрэнси. Нили надел черный костюм, купленный для похорон отца.
В их районе существовала легенда, что любые три желания, загаданные в этот день, исполнятся. Полагалось загадывать одно несбыточное желание, одно такое, которое можешь исполнить сам, и еще одно на взрослую жизнь. Фрэнси загадала несбыточное желание: чтобы ее прямые темные волосы стали золотистыми и кудрявыми, как у Нили. Второе желание – говорить таким же красивым голосом, как мама, Эви и Сисси. А третье желание – на взрослую жизнь – было объездить весь мир. Нили пожелал, во-первых, разбогатеть, во-вторых, улучшить оценки в табеле, в-третьих, не пить, когда вырастет.
Еще в Бруклине существовал железный закон: в день первого причастия ребенка нужно отвести к настоящему фотографу. У Кэти не было денег, чтобы заказать фотографии в ателье. Пришлось удовольствоваться снимками, которые сделала Флосси Гэддис своим фотоаппаратом. Флосси поставила детей на тротуар и щелкнула, не заметив, что в кадр въехал трамвай. Она увеличила фотографию, вставила в рамку и подарила Фрэнси в день причастия.
Сисси гостила у них, когда Флосси принесла фотографию. Кэти держала снимок в руке, а Сисси и Фрэнси разглядывали его из-за ее плеча. Фрэнси никогда раньше не фотографировалась. Впервые в жизни она смотрела на себя со стороны, как смотрят другие люди. Прямо, словно застыв, стоит она на обочине, спиной к сточной канаве, ветер раздувает подол платья. Рядом Нили в отглаженном черном костюме, он на голову выше Фрэнси, очень крепкий и красивый. Солнце заходит за крыши и освещает лицо Нили – оно вышло отчетливо, ярко, а лицо Фрэнси оказалось в тени и выглядит темным, сердитым. За спинами у них вырастает трамвай.
Сисси сказала:
– Держу пари, это единственная в мире конфирмационная фотография на фоне трамвая.
– Это хорошая фотография, – ответила Кэти. – На улице, они выглядят куда естественней, чем в фотоателье на фоне задника с намалеванной церковью.
Кэти повесила фотографию над камином.
– Какое имя ты выбрал, Нили? – спросила Сисси.
– Как у папы. Теперь я Корнелиус Джон Нолан.
– Подходящее имя для хирурга, – заметила Кэти.
– А я выбрала мамино имя, – важно сказала Фрэнси. – Теперь мое полное имя Мэри Фрэнсис Кэтрин Нолан.
Фрэнси подождала, но мама не сказала, что это подходящее имя для писательницы.
– Кэти, у тебя есть фотографии Джонни? – спросила Сисси.
– Нет. Только свадебная, на которой мы вдвоем. А что?
– Ничего. Как летит время, да?
– Да, – вздохнула Кэти. – С чем с чем, а с этим не поспоришь.
Конфирмация состоялась, и больше не нужно было слушать «наставления» в церкви. У Фрэнси появился свободный час в день, и она посвящала его роману, который начала писать, чтобы доказать мисс Гарндер, новой учительнице английского, что у нее
После папиной смерти Фрэнси перестала описывать птиц, деревья и «разные впечатления». Вместо этого она стала записывать небольшие истории про отца, потому что очень тосковала по нему. В них она старалась доказать, что, несмотря на свои недостатки, он был хорошим отцом и добрым человеком. Она написала три подобных сочинения и получила за них тройки вместо обычной пятерки. Четвертое сочинение учительница возвратила без оценки, но с припиской, в которой просила задержаться после уроков.
Все школьники разошлись по домам. Мисс Гарндер и Фрэнси остались вдвоем в классе, где на полке стоял большой словарь английского языка. Последнее сочинение Фрэнси лежало на столе перед мисс Гарндер.
– Что случилось с твоими сочинениями, Фрэнси? – спросила мисс Гарндер.
– Не знаю.
– Ты была у меня одной из лучших учениц. Ты так чудесно писала. Я наслаждалась твоими сочинениями. Но эти последние работы… – она сделала презрительное лицо.
– Орфографию я проверяла по словарю, и за почерком следила, и…
– Я имею в виду содержание.
– Вы же сказали, что мы сами можем выбирать любые темы.
– Но нищета, голод и пьянство отнюдь не те темы, которые надо выбирать. Это безобразно. Мы все знаем, что безобразное существует. Но это не значит, что о нем следует писать.
– О чем же следует писать? – Фрэнси бессознательно повторила выражение учительницы.
– Человек погружается в свое воображение и там обнаруживает прекрасное. Писатель, как и художник, должен всегда стремиться к красоте.
– А что такое красота? – спросила девочка.
– Я не дам лучшего определения, чем Китс. А он сказал: «Красота в правде. Правда в красоте».
Фрэнси собрала все свое мужество в кулак, даже в два, и ответила:
– В моих историях все правда.
– Чушь! – взорвалась мисс Гарндер. Затем, смягчив тон, продолжила: – Под правдой мы разумеем совсем другое – например, звезды, которые всегда сияют на небе, солнце, которое восходит каждое утро, подлинное человеческое благородство, или материнскую любовь, или любовь к отечеству.
– Понятно, – сказала Фрэнси.
Пока мисс Гарндер разглагольствовала, Фрэнси мысленно отвечала ей с обидой.
– В пьянстве нет ни правды, ни красоты. Это зло. Пьянице место в тюрьме, а не в литературе. Или нищета. Ей нет оправдания. Работы хватит на всех – было бы желание работать. Люди бедны потому, что ленятся работать. А в лени нет ничего прекрасного.