Бетти Смит – Дерево растёт в Бруклине (страница 53)
– Вы, женщины Ромли, слишком мудреные штучки, нам, мужчинам, вас не понять, – решил Джонни. Тут его поразила мысль: – Стой! А ты со мной, часом, так не поступала?
Вместо ответа Кэти вывела детей из кроватей и поставила перед Джонни в длинных белых ночных рубашках.
– Взгляни на них, – велела она.
Джонни посмотрел на сына. Как будто волшебное зеркало отразило его самого, но в уменьшенном виде. Он перевел взгляд на Фрэнси. У нее лицо Кэти, только более грустное, а вот глаза ей достались от Джонни. В неожиданном порыве Фрэнси взяла со стола тарелку и прижала к сердцу, как обычно Джонни прижимал свою шляпу, когда пел. Она запела одну из отцовских песенок:
У Фрэнси были интонации Джонни и его жесты.
– Вижу, вижу, – прошептал папа.
Он поцеловал детей, похлопал по спине и велел возвращаться в постель. Когда они ушли, Кэти притянула к себе голову Джонни и что-то прошептала.
– Нет! – удивленно воскликнул он.
– Да, Джонни, – тихо сказала она.
Он надел шляпу.
– Ты куда, Джонни?
– Пройтись.
– Джонни, не приходи, пожалуйста, пьяным… – она посмотрела в сторону спальни.
– Хорошо, Кэти, – пообещал он, нежно поцеловал ее и вышел.
Фрэнси проснулась посреди ночи, не понимая, что ее разбудило. А! Папа еще не вернулся. Вот в чем дело. Она никогда не могла заснуть по-настоящему глубоко, пока его нет дома. Раз уж проснулась, Фрэнси начала думать. Сначала о ребенке Сисси. Потом вообще о том, что такое рождение. Потом о его двойнике – о смерти. О смерти думать не хотелось – пусть люди рождаются, но не умирают. Пока она отгоняла прочь мысли о смерти, послышался папин голос на лестнице – он тихонько напевал. Фрэнси вздрогнула, когда услышала, что он поет последний куплет «Молли Мэлоун». Он никогда раньше не пел этот куплет. Никогда! Почему?..
Фрэнси не шевелилась. Было правило: если папа возвращается ночью, ему открывает мама. Она не хотела отнимать у детей время сна. Папа допел куплет. Мама не услышала – она не встала с постели. Тогда Фрэнси вскочила на ноги. Песня закончилась раньше, чем она добежала до двери. Когда Фрэнси открыла, папа стоял неподвижно, со шляпой в руке. Он смотрел прямо перед собой, поверх головы Фрэнси.
– Ты выиграл, папа, – сказала она.
– Разве? – переспросил он.
Он прошел в комнату, по-прежнему не глядя на нее.
– Ты допел свою песню.
– Да, пожалуй, я допел свою песню.
Он сел на стул у окна.
– Папа…
– Выключи свет и ложись спать.
Свет обычно не гасили, пока он не придет. Она потушила лампу.
– Папа, ты… болен?
– Нет. Я не пьян, – ответил он внятно из темноты. И Фрэнси по голосу поняла, что это правда.
Она легла в постель и зарылась лицом в подушку. И расплакалась, сама не зная отчего.
Оставалась неделя до Рождества. Фрэнси только что исполнилось четырнадцать лет. Нили, как он сам говорил, ждал со дня на день своего тринадцатилетия. Судя по всему, Рождество им предстояло невеселое. С Джонни творилось что-то неладное. Джонни не пил. Конечно, и раньше случались периоды, когда он не пил, но тогда он работал. Теперь же он не пил и не работал, а хуже всего то, что он, хоть и не пил, вел себя как пьяный.
Уже дольше двух недель он не разговаривал ни с кем. Фрэнси помнила, что последний раз она слышала папин голос той ночью, когда он вернулся домой трезвым, напевая заключительный куплет «Молли Мэлоун». Подумать только, после той ночи он и не пел тоже. Он молча приходил и молча уходил. Где-то пропадал допоздна, возвращался домой трезвым, и никто не знал, где он проводит время. Руки у него дрожали ужасно. Он с трудом удерживал вилку, когда ел. И как-то враз сильно постарел.
Вчера он пришел домой, когда все ужинали. Он посмотрел на них, словно хотел что-то сказать. Но не сказал ничего, вместо этого прикрыл глаза на секунду и прошел в спальню. Он жил без всякого распорядка. Приходил и уходил в разное время дня и ночи. Если был дома, то лежал на кровати, не снимая одежды и закрыв глаза.
Кэти ходила поникшая, с белым лицом. В ней чувствовался какой-то надлом, словно в душе она приготовилась к трагедии. Лицо у нее осунулось, щеки ввалились, а живот округлился.
В последнюю неделю перед Рождеством она набрала еще больше работы. Вставала ни свет ни заря, быстро убиралась в домах, чтобы закончить к обеду, и мчалась к Горлингу – это универмаг, который находился в польской части Гранд-стрит. Там она работала с четырех до семи, подавала кофе с бутербродами продавщицам, которым не дозволялось отлучаться на обед из-за наплыва покупателей перед Рождеством. Ее семья отчаянно нуждалась в дополнительных семидесяти пяти центах, которые она за это получала.
Близилось семь часов вечера. Нили вернулся домой после разноски газет, а Фрэнси пришла из библиотеки. Огня в доме не было. Ждали, когда мама принесет денег, чтобы купить вязанку дров. Дети не снимали пальто и шапок, чтобы не замерзнуть. Фрэнси заметила, что мама развесила выстиранное белье на веревке за окном, и решила снять его. Но одежда заледенела, приняв причудливые формы, и не влезала в окно.
– Давай я попробую. Ну-ка, подите сюда, – сказал Нили, обращаясь к замерзшим кальсонам. Но штанины торчали в разные стороны, и его попытка не удалась.
– Вот чертовы штанины, сейчас я вам покажу, – сказала Фрэнси.
Она ударила по ним изо всех сил, они хрустнули и обвисли. Ей удалось кое-как втащить их. В этот момент она походила на Кэти.
– Фрэнси?
– Чего?
– Ты выругалась!
– Знаю.
– Бог все слышал.
– Ой, прямо!
– Да, он слышал. Он видит и слышит все.
– Нили, ты веришь, что он следит за нашей жалкой комнатушкой?
– А как же, зуб даю.
– Так вот, выбрось это из головы, Нили. У Бога много других дел – он следит, чтобы ни перышка не выпало у воробышка из крыла, чтобы почки вовремя распустились. Ему не до нас.
– Не надо так говорить, Фрэнси.
– Буду говорить. Если бы Бог заглядывал людям в окна, как ты считаешь, он бы знал, что у нас дома не топлено и еды нет ни крошки и что мама из сил выбилась столько работать. И что происходит с папой, Бог бы увидел и уж как-нибудь помог бы ему. Вот что я думаю!
– Фрэнси…
Мальчик растерянно смотрел по сторонам. Фрэнси видела, что он ошарашен.
«Пожалуй, я зашла слишком далеко. Не надо дразнить его», – подумала она и сказала:
– Ладно, Нили. Успокойся.
Они заговорили о чем-то другом и проговорили до прихода Кэти.
Кэти вошла стремительно. Она принесла вязанку дров, которую купила за два цента, банку сгущенного молока и три банана. Она запихнула бумагу и дрова в печь и сразу разожгла огонь.
– Ну, дети, думаю, что у нас на ужин будет овсянка.
– Опять? – простонала Фрэнси.
– Это вовсе не так уж плохо, – ответила мама. – Мы польем ее сгущенкой и украсим кусочками бананов.
– Мама, – попросил Нили. – Пожалуйста, не перемешивай мне сгущенку с кашей. Оставь сверху.