Бетти Гольбрайх – Стиль – это не про одежду. Уроки жизни, стиля и стойкости от женщины, которая не поддавалась трендам (страница 2)

Мне будет не хватать удивительной силы ее объятий: как с такой птичьей хрупкостью она могла обнимать сильнее, чем мужчины втрое крупнее?

Буду скучать по ее номеру 212, по строгому «девочка». Мне будет не хватать этой простой уверенности, что ее утро начинается на Пятой авеню, а вечер заканчивается там же.

Но пока стоит Bergdorf, пока есть Пятая авеню и остров Манхэттен, пока звучит «девочка», Бетти будет здесь. Наверное, сейчас она идет мимо стойки с хот-догами и машет: мне пора, дела, дела.

Есть нечто прекрасное в том, чтобы умереть в возрасте, в котором и надо бы умирать, зная, что сделал все: и хорошее, и плохое, и модное. Пусть даже все в порядке, но кажется, что нет. Это праздник, но я не могу не замечать праха.

Вступление

Мне всегда хотелось обратиться ко всем одиноким. Убеждена: многие из тех, кто знает меня, и не подозревают о том, что со мной на самом деле. В укромном уголке на третьем этаже универмага Bergdorf Goodman, откуда я, будучи первым профессиональным шопинг-консультантом, полвека наблюдала за тем, как менялись мода и жизнь. Я построила карьеру, давая жесткие, но честные советы. По правде говоря, это не столько про одежду. Во многом приходится иметь дело с человеческой природой.

Когда магазин впервые взял меня на работу управляющей бутика Джеффри Бина, мне было уже сорок девять. Я успела прожить целую жизнь, в которой были муж, дом, дети и даже собака. Дети на тот момент уже выросли и жили отдельно. Муж тоже. В квартире остались только мы с собакой, и никто из нас двоих не был в восторге от перемен. У меня случился нервный срыв, и я попала в психиатрическую клинику. Именно после этого я и начала работать в Bergdorf. Согласна, вот уж перемены так перемены. Хотя я терпеть не могла торговый зал (и не дружила с кассовым аппаратом, поскольку не любитель сложения и вычитания), но мне ужасно нравилось помогать женщинам выглядеть и чувствовать себя как можно лучше. Я пошла к руководству и предложила организовать персональные консультации для покупателей. Как говорится, дальнейшее принадлежит истории. Древней истории.

Поскольку по натуре я человек, которому даже в девяносто шесть нужно постоянно чем-то заниматься как физически, так и умственно, большинство считает меня сильной. О, как бы мне хотелось, чтобы это было так! Многие в жизни бы не догадались, что я лежала в клинике. Всем известно, что у меня «глаз наметан», а вот голове своей доверяю с большой осторожностью. Я научилась справляться с настоящим, не переставая осмыслять прошлое. Стараюсь не зацикливаться: это нисколько не помогает. Каждый день я говорю себе: «Вперед!» – и мрак рассеивается. Эти сорок восемь лет в магазине я работала не покладая рук: работа меня любила и по большей части благотворно влияла на меня.

Весной 2020 года на мир свалился новомодный вирус и Нью-Йорк закрылся на карантин. Магазин тоже. Школы, банки, музеи, Бродвей – все закрылось. В суматошном городе, который я зову своим домом с тех пор, как больше семидесяти пяти лет назад уехала из родного Чикаго, выйдя замуж за ньюйоркца, вдруг воцарилась мертвая тишина. Она перестала быть чем-то только для стариков.

В месяцы, когда лишь представителям служб жизнеобеспечения было позволено свободное передвижение, я, точно призрак, блуждала по квартире, слишком большой для меня одной. Дом, где я прожила почти все то время, как я живу на Манхэттене, опустел: его жители разбежались по своим вторым домам и местам, где климат поприятнее. К маю мне казалось, что остались лишь я и консьержи. И они переживали, когда я не спускалась в холл забрать почту или постоять лицом к Парк-авеню, чтобы поймать немного солнечных лучей.

Никогда прежде мне не было так одиноко, и это о чем-то говорит, учитывая то, что я почти полвека жила одна. Неустанное стремление к чистоте – я нет-нет, да и найду где-нибудь комок пыли, – помогло мне принять одиночество как цену за то, что я живу так, как хочу. По вечерам я взбиваю одну подушку, но не две. Посторонние приводят меня в бешенство. В каком-то смысле это эгоистично, с другой стороны – помогает выжить.

Локдаун во время пандемии был совсем другим: мне казалось, что весь мир меня бросил.

Однажды я взяла ручку и блокнот формата А4. Начала писать заметки о странном и страшном времени, когда, казалось, во всем Верхнем Ист-Сайде не осталось никого, кроме меня и консьержей. Как пустынны были улицы. Эти записи помогали мне не поддаваться страху и одиночеству, возникшими из-за глухой изоляции. Когда стало невыносимо описывать ежедневные разговоры с консьержами в масках или вновь охватившую людей страсть к готовке, о чем я узнавала из бесчисленных телефонных разговоров, мои ежедневные заметки в блокноте начали наполняться воспоминаниями. Об ужинах, съеденных в детстве в одиночестве, о богато сервированных столах на званых обедах, которые я устраивала, будучи новоиспеченной супругой, погружение в деловой мир в зрелом возрасте. За девяносто шесть лет накопилось множество чувств. Я начала писать, чтобы успокоить нервы и чем-то занять долгие пустые дни, не представляя, что это может стать утешением для кого-то.

Хотя с тех пор я давно вернулась к графику 5/2 и пандемия почти стерлась из нашей памяти, я продолжаю писать каждый день. Желтых блокнотов формата А4, исписанных моей левой рукой, становилось все больше, пока не переполнилась корзинка для бумаг – в буквальном смысле.

Письмо стало частью моей каждодневной жизни; я это люблю и с тех пор ни разу не пыталась прекратить. Это возвращает меня к отрочеству, когда я вела дневник (и запирала его в ящике стола, чтобы никто не мог прочитать). Я очень придирчиво выбираю ручки. Они должны легко скользить по бумаге, иначе я теряю мысль. Это может показаться глупым, ведь большинство сейчас не пишет ручкой на бумаге: все на компьютере, на компьютере! Я никогда не касалась этой машины, как и мобильного телефона – и впредь не намерена.

То, что я не проведу ни дня без строчки, мне и в голову не могло прийти, когда я начинала писать; но, оглядываясь назад, вижу, что это имеет смысл. Хотя я и дисциплинированна (даже чересчур, смею добавить), практика письма превратилась в нечто большее, чем просто силу привычки. Несмотря на то что я кажусь олицетворением «собранности», я – самый хрупкий человек из всех, кого знаю, и вечно опасаюсь, что за каждым углом таятся хаос и катастрофа. Оттого-то я и начала писать: боялась, что страх меня доконает.

Не хочу, чтобы показалось, что я ропщу. В некотором смысле так и есть: я знаю, что такое быть сломленной, глубоко несчастной и притом одинокой, не говоря уже о проблемах с физическим здоровьем: большинство людей проходят через это в течение жизни. Однако, день за днем продолжая писать, я отпускаю многое из того, что меня раздражает. Это может показаться упрощением, но, копая глубже, я нашла нечто вроде умиротворения. Написание текстов дает выход многим чувствам, хорошим и не очень. Ослабляет напряжение и нарушает безмолвие. Завершая каждый прожитый день просто тем, что вожу ручкой по бумаге, я хотела бы выразить нечто вроде благодарности… или помолиться.

Окружающие – друзья, даже собственные дети – аплодируют моему усердию и ответственному подходу к заполнению блокнотов. Но никто из них до конца не понимает той тяги, которая возникает вне зависимости от моего физического или душевного состояния. Словно ручка ведет меня, как волшебная палочка.

Я прожила много жизней. Я все еще помню себя робкой юной невестой, приехавшей из Чикаго в Нью-Йорк, где вырастила двоих детей и развелась с мужем Сонни, заработала нервный срыв и пересобрала себя заново. Я была работающей женщиной и воскресной женой моему другу Джиму: мы никогда не жили семьей в полном смысле слова, но провели много чудесных лет вместе, с пятницы по воскресенье, за городом. Когда его не стало, мне в очередной раз пришлось перестраивать свою жизнь, и я стала тем, кто я есть сейчас, – одиноким человеком.

Я пришла к пониманию того, что смотрю на жизнь с интересом. По большей части мне любопытны все, кто пишет бумажные и электронные письма, подходит ко мне на улицах, даже у женской уборной на работе. Разные люди: молодые и не очень, мужчины и женщины, модники и фермеры – и всем им нужен если не совет, то другая точка зрения. В нынешние стремительные времена многие задаются вопросом: что же будет дальше и что же с ними станет?

В свои девяносто шесть я принадлежу к очень узкой прослойке. Я особенно не размышляю о своем возрасте, но, просмотрев длинный список предстоящих визитов к врачу, понимаю, сколько мне лет на самом деле. Голова еще работает, а вот ноги не всегда ей повинуются. Морщинистые руки умрут раньше, чем мозг.

Однако у пожилого возраста есть преимущества. Мы, будем надеяться, обладаем уникальным кругозором хотя бы за счет того, что довольно долго пробыли на этом свете. Возможно, некоторые из нас в старости стали мудрее: у нас было больше времени, чтобы получить это преимущество. Взгляните на все то, чему мы научились, и на огромный багаж знаний. Не скажу, что в нашем клубе нет ничего пугающего, но я, как никогда, ценю то, что могу ходить на собственных ногах и иметь планы на следующий день.